— Мы признаем, что игра имеет свои законы, но, как говорили наши предки, честь выше прибыли.
Я еще не понял, к чему он ведет, но насторожился.
— Поэтому вот наш ответ, — сказал тот. — Это, конечно, пьеса «Мышеловка», сыгранная бродячими актерами в знаменитой трагедии Шекспира «Отелло».
Публика взорвалась, но я успокоил их и переспросил:
— В какой пьесе?
— «Отелло», разумеется, — отвечал тот с наглой улыбкой.
— Даю три секунды на уточнение ответа, — сказал я решительно, тем самым драматизируя ситуацию до предела.
Он пожал плечами.
— «Отелло», — повторил он.
Пронесся разочарованный вздох, и я произнес приговор:
— Ответ неправильный! Команда медиков имеет уникальный шанс. Прошу правильный ответ!
Медики пошушукались между собой, и их капитан ответил с достоинством:
— Полагаю, нам понятны подспудные мотивы этой ошибки» и мы восстанавливаем статус-кво своим ответом. Конечно, это не «Отелло», это знаменитая трагедия… — он запнулся и закончил, — «Двенадцатая ночь».
Зал взревел от разочарования, и я только тогда понял, что они меня дурачат, тем самым выражая свой протест против моего предыдущего решения. Таким образом они решили вернуться к равному исходному положению. Поэтому я кивнул и отреагировал на это так:
— На самом деле, конечно, речь шла о трагедии Шекспира «Горе от ума». Мы продолжаем схватку, следует еще один последний вопрос…
В зале ситуацию поняли правильно, раздался общий хохот, и после того, как съемка закончилась ребята подходили ко мне, поздравляя за ловкое решение, направленное на разрядку напряжения. Но совсем по-другому отреагировали телезрители, поднявшие целую волну возмущения из-за того, что пресловутый Павел Николаевич не знает классики мировой драматургии. В газете появился фельетон, а из мэрии звонили с требованием дать публичный ответ на происшедший инцидент. Я дал им компетентный ответ, что объявил сам себе выговор без занесения. Объяснять кому-либо, что такое чувство юмора, как известно, безнадежно.
— Мы уже приняли меры, — заверил я генерального директора. — Недостатки будут устранены в ближайшее время.
— А то в администрации недовольны, — сказал Максим Иванович многозначительно.
Я вернулся к себе, вызвал экономиста Яниса Круминьша, который, несмотря на свое явное прибалтийское происхождение, внешностью походил скорее на татарина, и велел ему срочно составить смету предельно роскошной передачи.
— Вставь туда все возможные услуги, — сказал я, — и умножь все на пять.
— Почему на пять? — не понял Янис.
Что-то от прибалта в нем все-таки еще сохранялось.
— Хорошо, умножай на шесть, — разрешил я. — Только чтобы смета была у генерального директора к концу рабочего дня.
Он ушел сочинять смету, а я набрался наглости и позвонил Марине Антоновне Щелкановой. Мне нужно было как-то выйти на Асю Вепренскую, и я попытался сделать это обходным маневром.
— Здравствуйте, Марина Антоновна, — сказал я тепло. — Давно вас не видел, как вы поживаете?
— Вашими молитвами, Павел Николаевич, — отвечала та. — Что это вы вспомнили о нас?
— Мы тут затеваем одно грандиозное шоу, — начал я, придумывая предмет разговора на ходу. — Вы наверное слышали, руководство хочет таким образом отметить мой сорокалетний юбилей.
— Я вас заранее поздравляю, — сказала Марина Антоновна. — Между прочим, когда обсуждался вопрос о присуждении вам звания почетного гражданина, я выступала за вас.
— Так это вам я обязан? — обрадовался я. — Тронут, сердечно тронут. А нет у вас желания поучаствовать в нашем шоу?
— В какой форме? — насторожилась она. — Финансово, что ли?
— И лично, в том числе, — сказал я. — Вы же помните, я всегда считал вас исключительно телегеничной. В какой-то мере вы представляете всех работников культуры…
— Я не очень ясно представляю себе, как это будет выглядеть, — забеспокоилась Марина Антоновна.
Я сам этого не представлял, но вполне мог догадаться, как отреагирует на это предложение Валера Хабаров.
— Мы могли бы это обсудить, — сказал я. — Не могу ли я пригласить вас, по обычаю жителей Санта-Барбары, на деловой ленч? Где вы обедаете?
Некоторое время она ошарашенно молчала.
— Вы серьезно? — спросила она.
— Абсолютно, — подтвердил я.
— Тогда… может лучше, мы поужинаем вместе?
Я на мгновение растерялся, почувствовав, как далеко зашел.