В павильоне шли досъемки «Детектива», снимались детали и подводки для монтажного сцепления уже отснятых эпизодов. У них был эпизод и для меня, Великого Магистра Детектива, и я охотно сыграл необходимую сценку, тем более, что аналогичного характера сцены, где в трудную минуту расследования появлялся «сам» П. Н. Жемчужников, стали у нас уже традиционными.
С полудня в репетиционном зале Валера Хабаров работал с девчонками из группы с неприличным названием. Такое острое столкновение смиренного благочестия и эпатажной распущенности не могло не быть любопытным, и я постарался не упустить этого зрелища. Поначалу девчонки были неуправляемы, капризничали, много раз переспрашивали, язвили и задирались, но Валера был холоден. Сочиненный им текст, который я прочитал буквально за пять минут до репетиции, не был откровением, но вполне соответствовал духу передачи. Это было развитие классической темы «Барышня и хулиган» с той лишь разницей, что речь шла о хулиганках. Некая барышня так благоприятно повлияла на компанию хулиганок, что те принялись хулиганить в высшей степени воспитанно. После некоторого обязательного периода необходимой суматохи они наконец распределили роли и принялись выстраивать представление. Малышка, возглавлявшая гоп-компанию, как и следовало ожидать, оказалась самой одаренной исполнительницей, и вскоре она стала первой помощницей режиссера. Покрикивала на подруг, обсуждала с ним распределение ролей, давала свои советы. Время от времени они спорили и шли ко мне, чтобы я их примирил своим решением. Когда репетиция подошла к концу, ко мне обратилась малышка, которую звали Марго, хотя, как она сама призналась, подлинное ее имя было Лидия, и спросила тихо:
— Павел Николаевич, а этот ваш Валера, у него кто есть?..
Конечно, она им заинтересовалась. Он был настолько непохож на привычные ей фигуры, что невозможно было не клюнуть. Но я и без того извел парня своими «тестами» и потому ответил:
— Жена и трое детей.
— Да-а?.. — протянула разочарованно Марго. — Везет же некоторым!..
После репетиции, проводив девчонок, мы с Валерой прошли в мой кабинет, где я достал припасенное пиво с бутербродами. Валера безропотно принялся за угощение, а я стал поучать его нехитрой премудрости управления актерами.
— А вообще-то ты справляешься неплохо, — похвалил я его. — Чувствуется ВГИКовский опыт.
— Эх, Павел Николаевич, — вздохнул он горько. — Вы меня, конечно, простите, но это вовсе не ВГИКовский опыт. Я потому из ВГИКа и ушел, что после армии мне все эти богемные штучки поперек горла встали.
— После армии? — удивился я. — Так ты в институт после армии попал?
— Да нет, — сказал он, вздохнув. — Попал я туда до армии, молодым еще. А после двух лет в институте меня замели в ряды. Я ведь по молодости всякими глупостями занимался, каратэ, кун-фу… Вот и угодил в спецназ.
— Спецназ? — присвистнул я. — Так ты крутой, выходит?
Он поморщился.
— Выбили из меня всю крутизну, Павел Николаевич. Я ведь из тех, кто осетинов с ингушами разъединял, знаете?
— Как? — удивился я. — Так ты и в Осетии успел побывать?
— Успел, — кивнул он. — Нам даже дембель задержали, чтобы там мир навели. Вот мы и насмотрелись…
Вместо слов я разлил по стаканам еще пива.
— Значит, ты во ВГИК прямо из окопов свалился, — понял я.
— Именно, — вздохнул он. — Мы с ребятами целую неделю трупы разгребали, под выстрелами с обеих сторон… А тут метафоры.
— Ладно, ладно, — сказал я. — Правда жизни заключается в том, что все это существует одновременно. Все прочее, как говорит мой друг Дима Никитский, это монофизитство.
Тут я невольно впал в прикладное догматическое богословие, но Валера меня понял и покачал головой.
— Наверное, — сказал он. — Я еще три года могу в институте восстанавливаться, знаете. Может, еще приду в себя, кто знает?
— Неизвестно только, понадобится ли тебе после этого институт, — сказал я. — Во всяком случае я даю тебе шанс попробовать себя.
— Спасибо, — сказал он. — Я понимаю.
Потом мы с ним вместе отправились на вечернее богослужение в Тихвинскую церковь и исправно достояли вплоть до елеопомазания, после чего я оставил его и ушел, считая молитвенный субботний долг исполненным. В отсутствие Насти Романишиной моя церковная жизнь вовсе не била ключом, а после того, как молодой священник отец Георгий обвинил огульно все телевидение в разврате, утверждая, что все его работники автоматически попадают под анафему святых отцов первого тысячелетия, я и вовсе пал духом. Я написал об этом Диме Никитскому, и тот в ответном послании утешил меня соображениями высшего догматического богословия, определив в словах отца Георгия манихейский дуализм и монофизитство. И хотя я плохо разбирался во всех этих тонкостях, мне сразу стало легче.