— Что женщины? Сосуд немощный, а немощным надо помогать.
Помогает он доныне и мне, но об этом, если получится, расскажу в другой раз.
Хождение по водам в эпоху бурь
— Ты уже поставила печать сатаны себе на лоб? — тычет пальцем мне в лицо рослая девица, и, не успей я увернуться, угодила бы в глаз.
Отвечаю девице нарочито резко, иначе истерику не унять.
— Матушка, вы же культурный человек, — стихает она от удивления. — Как вы можете так выражаться?
А как прикажете с ней разговаривать? Бегает по монастырю и запугивает всех скорым, на днях, приходом антихриста. Но какой с девицы спрос? Она всего лишь рупор идей своего «аввочки» — молодого самодельного «старца», поселившегося в отдалённой деревне и посвятившего свой досуг поношению священноначалия.
Первые злобные публикации самозваного «аввы», признаться, вызвали шок, а потом интерес к ним пропал. Стало очевидным — человек неадекватен, а в богословских вопросах наивен, как пионер.
Но если малограмотная злобная агрессия вызывает лишь чувство брезгливости, то наукообразные статьи, уничижающие православных подвижников, пользуются у кого-то доверием. Как правило, это богословский новодел, и феномен этого явления один седенький батюшка объяснял так:
— Знаете, как трудно писать сочинения в семинарии? И вот, бывает, человек перемучился, написал через пень-колоду с десяток сочинений и возомнил о себе: я богослов. Он уже учёный. И начинается превозношение с критикой вся и всех. Есть даже притча на эту тему. В одном монастыре монах признался отцу наместнику, что нынешней ночью он был восхищен в рай, но никого из братии там не увидел. В раю пребывал только он один.
Так вот, об одиночках в раю или об одном искушении, начавшемся для меня со звонка из Москвы. Звонит знакомая журналистка и спрашивает, а правда ли, что идёт деканонизация святых, пострадавших в годы гонений при советской власти?
— Не может быть! — говорю.
— А вы бы прочитали такие-то статьи.
Прочитала и наелась как жаба грязи. Подвиг новомучеников и исповедников Российских, казнённых, замученных и пострадавших в годы гонений на Церковь, представал здесь в столь неприглядном виде, что, будь это правдой, впору бы устыдиться и задаться вопросом: а с какой стати нам почитать этих подвижников с гнильцой? Например, один молодой автор утверждал, что среди пострадавших в годы гонений лишь единицы соответствуют идеалам святости и достойны канонизации, а остальные «извивались» на допросах, клеветали и доносили друг на друга. Ни тени сострадания даже к тем, кого расстреляли за веру в Господа нашего Иисуса Христа! Напротив, пафос обличения этих «падших» людей с предсказанием их незавидной посмертной участи.
Прошу прощения, что, возможно, пристрастна, но для моего поколения, ходившего в храмы в те годы, когда Церковь была ещё гонимой, история российской Голгофы бьша не «преданьем старины глубокой», но живым учебником жизни и ответом на многие вопросы. Как вести себя на допросах, если вызовут? А ведь вызывали. Как не угодить в сети и ловушки, проговорившись о нашей тайной христианской общине? Как жить, наконец, если за православную веру могут выгнать с работы, и чем тогда кормить детей? Не боялись «засветиться» только люди, эмигрировавшие вскоре на Запад. Тут даже требовалось «засветиться», чтобы предъявить потом на Западе свой «политический капитал».
Для нас, не мыслящих себе жизни вне Отечества, противоядием от страха были рассказы узников Христовых, вернувшихся тогда из лагерей. Помню, как однажды спросила протоиерея Василия Евдокимова (+ 1993): «Батюшка, а страшно было в лагерях?» И отец Василий ответил: «Страх, конечно, был, когда пробирались тайком на ночную литургию в лагере: вдруг поймают и набавят срок? А начнётся литургия — и Небо отверсто! Господи, думаешь, пусть срок набавят, но лишь бы подольше не наступал рассвет. Иногда мне даже казалось, что мы, узники Христовы, были свободнее тех, кто на воле». Это были уроки духовной свободы.
А вот урок о незлобии в мире зла. Архимандриту Иоанну (Крестьянкину) было известно, что он арестован и заточён в тюрьму по доносу священника из их храма. Однажды на допросе ему устроили очную ставку с этим священником. Батюшка по-братски обнял его, а тот упал в обморок, не выдержав евангельской любви. Это было то живое Евангелие в лицах, где «совершенная любовь изгоняет страх» (1 Ин. 4, 18).
Наивно, конечно, предполагать, что в пору гонений не было людей сломленных и отступивших от Христа «страха ради иудейска». И всё же помню то чувство ужаса, когда в 90-х годах мы узнали из статьи журналиста П., что почитаемый нами иерарх, оказывается, доносил на своих сподвижников и называл на допросах их имена. Потрясённые донельзя, приходим к батюшке, а он в ответ: