Возле особняков были лишь узкие полоски земли, на которых росли цветы. И было что-то чужеродное в этой урбанизированной деревне, где возле домов нет огородов, нет хлева, где, пережёвывая сено, шумно вздыхает корова, а в курятнике клекочут куры.
— А зачем? — сказал сопровождавший меня парторг. — У нас, как при коммунизме, всё бесплатно.
Оказывается, они действительно жили как при коммунизме. И зачем ходить за коровой и горбиться в огороде, если можно подать заявку, и вам бесплатно привезут на дом всё необходимое — картошку, морковку, молоко или яйца?
— У людей толжен быть тосуг, — важно сказал парторг, выговаривая «д» как «т».
— А что делают, — интересуюсь, — люди на досуге?
— Пьют, — засмеялся он. — Владас звонит Пе- трасу и говорит: «Что ты делаешь?» — «Пью». — «И я пью. Давай выпьем вместе».
Совсем спиваются мужики, — вмешалась в наш разговор бабуля, долго жившая в России и хорошо говорившая по-русски. — И без коровки стало скучно жить. Раньше придёшь в хлев расстроенная, а она дышит теплом тебе в ухо и слёзы слизывает со щёк. Очень ласковая у меня была коровка, а теперь я без ласки живу.
— Вам давно пора пообедать, — увёл меня от бабули парторг.
И вдруг я почувствовала, что ему до смерти надоело рассказывать байки про коммунистический рай. Мы взглянули друг на друга, улыбнулись и поняли без слов: в отношении к коммунизму мы одного поля ягоды. И что поделаешь, если советская власть устроила на Литовской земле «витрину коммунизма» для Запада и вбухивает в эту показуху миллионы, разумеется, российских рублей? Знакомиться дальше с показухой как-то расхотелось, и мы решили ограничиться посещением музея старого быта.
Это был даже не музей, а усадьба 40-х годов XX века, сохранённая в том первозданном виде, что даже казалось — хозяева всё ещё живут здесь или вышли отсюда на минуточку. Солнце золотило массивные брёвна старинного дома, построенного прочно, на века.
Дом осеняли зелёные кроны дубов, могучих, столетних и таких величественных, что вдруг вспомнились слова поэта: «Высокие деревья, как молитвы». Это была та Литва, в которую я влюбилась с первого взгляда. В памяти замелькали кадры из фильма — на красивых конях красиво скачут лесные воины, «мишкенайте», и воюют с большевиками за богатую вольную Литву. Конечно, в идейном смысле это были плохие «редиски», но сердце сочувствовало именно им.
А в доме, казалось, продолжалась жизнь. На громоздком деревянном ткацком станке хозяйка ткала ещё совсем недавно это толстое серое сукно, колючее на ощупь. Возле корыта с бельём — глиняный горшок с золой и мыльником (это трава такая). Мыло, оказывается, было слишком дорогим, и стирали такой вот смесью. На каганце — лучина для освещения дома. Но больше всего меня поразили самодельные спички. Да каким же надо обладать терпением, чтобы вытесать из дерева эти тонкие палочки! Уму непостижимо — на спичках экономят!
— Хозяин усадьбы был бедным человеком? — спрашиваю парторга.
— Это Йонас был бедный? — усмехнулся он. — Богаче Йонаса никого в округе не было. Олигарх был по-нынешнему. А потом пришла советская власть, и, как это сказать по-русски, взяли кота за ворота — ив тюрьму. Долго сидел, но вернулся довольным.
— Как — довольным?
— А вы сами с ним поговорите. Он рядом живёт.
Вот и не знаю, как рассказать о человеке, который вернулся из лагерей не то чтобы довольным, но благодарным жизни за её уроки. Однако по порядку.
Йонас очень обрадовался, когда парторг представил меня как писателя из Москвы, и тут же извлёк из сундука полсотни толстых тетрадей, исписанных таким мелким-премелким почерком, что стало понятно: он экономил бумагу.
— Я тоже пишу, — сказал он взволнованно. — Тут вся моя жизнь.
Парторг сразу заскучал при виде тетрадок и заторопился к гостям.
— Назовите любой год и любую дату, — торжественно объявил Йонас, — и я вам зачитаю, как прошёл этот день.
Я называла наугад годы и даты, а Йонас зачитывал летопись своей жизни: «15 мая. Восход солнца в 4.47». Это была удручающе однообразная летопись, где менялись дни и годы, время восхода и захода солнца, но неизменным оставалось одно — Йонас спал не больше четырёх часов в сутки, а остальное время неистово работал во исполнение любимого завета протестантов: «Трудолюбивые приобретают богатство» (Притч. 11, 16.).