— Воровать? Крестьян грабить?!
— Тихо.
Воевода вышел на свет — в одних портах и рубахе, босой, но при мече. Он медленно обвёл взглядом всё вокруг.
— Летард!
Летард с готовностью подошёл. Воевода вполголоса сказал ему несколько слов — Лейла не расслышала, что именно, но Летард отрывисто кивнул и зашагал прочь.
— Баранина, значит? — миролюбиво спросил воевода.
Стоявшие у костра парни кивнули.
— А гусей жирных отобрали?
Снова кивки — теперь уже поуверенней. Приободрились.
— А там что? Зерно?
— Пшеница, воевода, — осклабился Андрис. — Самая что ни на есть отборная — чистое золото! В ладони набери — прямо светится!
— А что в бочонках, я уж и сам вижу.
Солдатня довольно гоготнула.
— Кто ж тут такой добытчик будет?
— Я, воевода! — Андрис выступил вперёд, раздуваясь от довольства, как бычий пузырь. — Я, значит, добытчик и есть!
— Под себя-то всё не греби! — оборвал его ражий детина с нечёсаными волосами и рытвинами на щеках. — Вместе дело обделали!
Воевода всмотрелся в оспяное лицо.
— Ты ведь Рогир будешь?
— Да, воевода, — ощерился тот в улыбке, в которой не хватало половины зубов. — И как ты все имена помнишь!
— Рогир, Андрис, а ещё кто?
— Я! — выскочил вперёд тощий парень, костлявый и юркий, как угорь. — Я Годвин!
— Знаю.
— Воевода-батюшка! — осмелел Рогир. — Ты бы это… наградил, что ли? От щедрот-то! Всему твоему отряду пожрать притащили!
— Награжу, — пообещал воевода. — По заслугам награжу.
Лейла тихонько охнула и зажала рот ладонью.
— Рогир!
Тот с готовностью выдвинулся вперёд.
— За грабёж и насилие я, Бенегар, княжеский воевода, приговариваю тебя к смерти.
Несколько голосов сдавленно охнули. Лейле помстилось, что Рогир сейчас задохнётся — так страшно выпучились у него глаза и зашевелились губы, словно ему не хватало воздуха. Отпрянув от воеводы назад, он обвёл всех диким взглядом, готовый вцепиться в глотку кому угодно — хоть родной матери, окажись она сейчас между ним и свободой — и вдруг бросился бежать.
Но бежать было некуда. За спиной Рогира, как тень, вырос Летард, а за Летардом стояли человек десять верных воеводе воинов — каждый с обнажённым мечом в руке.
Воевода вытащил из ножен собственный клинок.
— На колени!
Рогир затравленно оглянулся и, убедившись, что спасения нет, плюнул, едва не попав воеводе на ноги:
— Да будь ты проклят, собака! Убивай!
Лейла зажмурилась, когда Рогир падал на колени, но всё равно услышала и тот ни на что иное не похожий свист, с которым меч рассекает воздух, и жуткий глухой стук — как будто кто-то уронил на землю кочан капусты.
— Годвин!
Парня со скрученными за спиной руками подвели двое солдат и грубо толкнули, чтобы поставить на колени. Воевода снова взмахнул мечом — и голова Годвина упала на землю всё с тем же деревянным стуком. Лейла сглотнула комок в горле и с трудом подавила желание зажать рот руками, чтобы не дать плескавшейся где-то у горла похлёбке вырваться наружу.
Оставался один только Андрис. Он стоял, весь подобравшись, словно надеялся, что если сжаться в комок, то воевода его не заметит, и его лицо с перекатывающимися по скулам желваками имело такой зеленоватый цвет, как будто его голова не сидела ещё на плечах, а уже лежала, отсечённая, в пыли.
— Не вели казнить, отец родной!..
Словно со стороны Лейла услышала свой безумный крик, с которым рухнула на землю, обнимая босые ноги воеводы.
— Пощади его, воевода! Плетьми высеки, в железо закуй — только жизни не лишай! — пронзительно выкрикнула она и снова повалилась лицом в грязь. — Что хошь для тебя сделаю, что прикажешь — только пощади!
Молчание. Лейла подняла измазанное лицо, всмотрелась в глаза того, от кого зависело, быть Андрису или не быть — и увидела незнакомого мужа. Бенегар, которого она кормила с рук ягодами, исчез. Перед ней стоял княжий воевода — холодный и беспощадный, как сама смерть. И глаза у воеводы были мёртвые.
Ремесло воина — это ремесло убийцы. Только и всего. Мысль эта была настолько ясной, что Лейла удивилась, как она могла не прийти ей раньше. Воин — всего-навсего тот, кто делает живое мёртвым, не больше и не меньше. Потому и глаза такими становятся.
Лейла отпустила ступни воеводы и приподнялась. Теперь она стояла перед ним на коленях — как незадолго до того Рогир и Годвин.
— Казни меня заместо него, воевода. У нас одна кровь.
Лейла отпустила голову и отвела косу, открывая беззащитную шею. Вот оно как, значит, кончится. Интересно, успеет ли отрубленная голова понять, что её отрубили? И будет ли телу ещё больно заваливаться на бок?
Лейла ждала замаха, свиста рассекающей воздух стали — а его всё не было. И смерти тоже не было. Да что ж ты жилы тянешь, воевода? Убиваешь — так уж убивай!
— Встань.
Лейла поняла, что воевода обращался к ней только тогда, когда кто-то сильный подхватил её под мышки и рывком поставил на ноги.
— Андрис!
За спиной Лейла слышала тяжкое дыхание брата.
— Ступай, куда пожелаешь. А на моём пути больше не попадайся. Увижу — зарублю тотчас, и даже сестру твою не послушаю.
Воевода отвернулся и двумя резкими движениями стёр с меча кровь.
— Наворованное — вернуть, — отрывисто приказал он. — Летард! Проследишь.
— Будет исполнено.
***
Лейла не помнила, как добрела до кухни. Она сидела на чурбаке, уткнув лицо в подол, и повторяла себе, что надо встать. Куда-то пойти и чем-то занять руки. «Сейчас встану, — говорила себе Лейла. — Сейчас, ещё немного… немного…»
Кто-то лёгкой поступью приблизился, подвинул другой чурбак и сел рядом. Мелькнула безумная мысль, что пришёл воевода. Лейла отняла от глаз передник.
— Бродяжка…
Обидное прозвище, которым она никогда не называла своего друга, сорвалось с языка нечаянно, помимо воли — и Лейла судорожно расплакалась.
— Прости, я не хотела…
Бродяжка обнял её, утешая, как обнимал, бывало, маленькую Виту. Уткнувшись лбом ему в грудь, Лейла попыталась объяснить:
— Там воевода… А Андрис — он украл… и с ним ещё двое…
— Тихо, тихо. Не тревожь себя лишний раз. Я всё знаю.
Откуда бы, подумалось Лейле, но эта мысль тотчас исчезла, вытесненная облегчением от того, что, слава богам, Бродяжке не надо ничего объяснять. И Лейла разрыдалась ещё пуще.
Бродяжка прижимал её к себе, тихонько покачиваясь, баюкая Лейлу, как маленькую, и шепча что-то утешающее. Потом слова обрели мягкую напевность:
— …Не плачь, не смоют слезы кровь
На белом мраморном полу.
Ладони странников-ветров
Развеют стылую золу,
Как семена степной травы,
Что прорастают жаждой жить.
Пусть крылья белые мертвы —
Держись, прошу тебя, держись.
Как прежде, небо высоко,
И цель по-прежнему чиста.
Я пронесу тебя легко
Сквозь жар горящего моста.
Назад теперь дороги нет,
Предай ненужное земле.
Вновь будет дом и станет свет,
И кровь вина, и теплый хлеб.
Закрой усталые глаза,
Сон спрячет душу от беды.
За нами вслед придет гроза
Стирая прошлого следы.
Я унесу тебя в мой дом,
В страну серебряной травы,
И сердце, раненное льдом,
Вновь станет легким и живым.
Бродяжка умолк. Давно уже успокоившаяся Лейла лишь изредка судорожно всхлипывала. Кроме этих звуков, ничто не нарушало установившейся в лагере непривычной тишины.
— Что-то страшное будет, — шепнула Лейла Бродяжке. Тот кивнул.
— Будет. И очень скоро.
— Думаешь, мы умрём?
Бродяжка пожал плечами. Лейла выбралась из его объятий и пытливо заглянула в невидящие глаза.
— А Вита?
Бродяжка задумался:
— Лейла, ты не видела у реки никакой лодки?
Лодку Лейла видела, и даже не одну. Порой воины отправлялись не пешком, а плыли по реке. Из их разговоров Лейла знала, что если плыть день да ночь вверх по течению, то будет большое село, богатеющее на торговле холстами, а если не брать вёсел и спускаться вниз — будет город по двум берегам и мост с медными воротами. От тех солдат, которые раньше, до войны, плавали вместе с купцами, Лейла слыхала, что купцы мостовиков очень не любят — потому что те берут с них пошлину, чтобы пропустить через ворота. Что такое пошлина, Лейла не знала, но, наверное, что-то очень хорошее, раз купцам было так поперёк её отдавать. Важно было другое: если плыть вниз, моста со стражниками на нём не минуешь.