— Толик, а ведь ты скорее всего проиграешь, — заметил Сошников.
— Правда? — удивился тот. — Ты уверен?
— Пять против одного.
Толик погрустнел — Сошникову он верил. Некоторое время молчали. Наконец Толик нетерпеливо сказал:
— Будем ждать, пока он всю газету прочитает?.. А если он ничего не решит, так и будем здесь торчать?
— Да нет же, не всю газету, — вместо Марфы сказал Сошников. — Он читает, конечно, об отказниках.
— Ну да, — согласилась Марфа. — А потом еще будет созваниваться с Москвой. Сумма для нашего захолустья охренительная.
— Такое почитать, так сразу захочется этот завод взорвать, — высказался водитель, который из всех сотрудников редакции был самым добросовестным читателем своей газеты.
— Я их от чистого сердца крыл, — кивнул Сошников. — Они того стоят.
— А вот этот директор банка, Смирнов, такой хороший дядечка, — заговорила Марфа. — А как же ты его крыть будешь, если он откажется?
— Ну во-первых, крыть его не придется, потому что Земский не позволит. А если бы пришлось, то, поверь, что сделал бы это с не меньшим удовольствием. Ты не смотри на его елейную морду. Он самый обычный ростовщик, богатый ростовщик. Что может быть приятнее, чем полить грязью людей, дающих деньги в рост?
Марфа поморщилась, помолчала и вдруг встрепенулась:
— Богатые делятся на тех, кто дает рекламу и на тех, кто ее не дает.
«К чему это она?» — подумал Сошников.
— Я недавно прочла книгу о рекламном криэйторе, черт его знает, как правильно?
— Уже пишут «креатор».
— Ну да. Теперь это моя любимая книга. Хотя тот, кто ее сочинил, ни черта не понимает в рекламе. Он думает, что в рекламе главное, что мы придумаем, ну там, сюжет, идея… Такая чепуха. В рекламе главное раскрутить клиента. Чтобы он согласился выложить баблусики. А для клиента главное — цена. Но уж если его раскрутили, то он любой сюжет схавает.
— Ну, допустим, откровенную халтуру не схавает, — возразил Сошников.
— А ты не пиши откровенную халтуру, — многозначительно подняв брови, сказал Марфа.
— Я не пишу халтуру.
— Вот и хорошо…
— Объясни только, чем тебе понравилась книга, если автор ни черта не смыслит в теме, за которую взялся?
— Ну, очень здорово, совсем не похоже на нашу жизнь. И так… фантастически, что ли…
— Лучше бы ты не читала литературу для тинейджеров. Тебе же не пятнадцать лет.
— Ой, Игорь, тебе все не нравится… Это не нравится, то не нравится. Что тогда, по твоему, читать?
— Хорошую литературу. Могу составить список.
— Ну тебя с твоим списком…
Но тут заговорил Толик, и его уж никак нельзя было остановить:
— Мне попалась интересная статейка о современной литературе. И даже так: хам в литературе… Не хам-литературный герой! А хам-писатель… Ну там много прелюдий… Литература, как особая квазирелигия… В общем много спорного… Короче, автор пытается доказать, что современная литература и произвела на свет хама-писателя… Хам буквально вышел из текста, материализовался и сел за письменный стол. Смердяков ожил и поменялся с писателем местами. А!? Как закрутил!.. Причем, в тех книгах, которые сочиняет Смердяков, в наиболее неловком и неприглядном положении оказываются чаще всего Федоры Михайловичи. И Смердяковы вовсе не вешаются, а наоборот, достигают своей заветной мечты… Надо поискать ссылочку в интернете… Интересные мысли…
Марфа наконец фыркнула и отвернулась. Ни Сошников, ни Толик уже не замечали ее.
— Так вот автор статейки не считает явление хама-писателя отклонением от нормы. Это особая социальная величина. Своего рода барометр общественных свобод. Если от очередного бестселлера несет дерьмом, то уровень свобод соответствует общемировым либеральным нормам. Или такой пассаж: чем развязнее хамство, чем популярнее, тем свободнее общество. И наоборот, чем более вылощенная литература, тем более тоталитарное общество под ее маской. А раз так, то все честные и либеральные люди обязаны присягнуть перед писателем Смердяковым. И сам автор статейки так и делает, и говорит: гении современной литературы — такой-то и такой-то. То есть гении те блеющие полуграмотные козлы, которые с простейшей метафорой управиться не могут.
— А если я не захочу им присягать?
— Враг хама — враг демократии — враг жизни! — Толик победно рассмеялся.
— Ну, допустим, я не враг хама… — Сошников поразмыслил.
— А кто — друг?
— Не друг. Пускай так себе живет, под мое молчание. А я буду свое проповедовать.
— Молчание — то же признание, потому что множит явление. — Толик ехидно заулыбался.