Пришла маршрутка. Хорошо еще, что по дороге он тяжело сник, сидел согбенно, уронив голову, Нина его подпирала плечом. Было еще несколько человек, впрочем безучастных к попутчикам. На улице он немного пришел в себя. И Нина вновь принялась настаивать, чтобы он тотчас отправлялся домой. Но он только посмеивался. Она оставила его, решительно перешла пустынную узкую улицу. Но он поплелся за ней. Она некоторое время шагала бодро, не оборачиваясь. Но потом остановилась, его фигура маячила под фонарем. Пришлось ждать. Опять пошли рядом.
Дождь кончился, воздух был свеж. Но углубляясь в малолюдный к ночи старый пролетарский микрорайон из одноэтажных и двухэтажных довоенных домов, проходя темные прогоны ветхих улиц — от одного тусклого фонаря к другому, Сошников, опять стал говорить:
— Не слушай меня, Нина… Одна крамола и богохульство в моей пьяной голове. Зачем тебе такое слушать!
— Я уже много что слышала, — грустно сказала она.
— Вот иду и смотрю на наш вонючий город, и думаю: зачем он вообще нужен, этот город? Если в городе поэты превращаются в ублюдков, что убудет, если такой город исчезнет?.. Одну мегатонную бомбу в середку, и настало бы самое совершенное Царствие небесное… — Вдруг остановился посреди темной улочки. — Только одно оправдание. Что в этом городе живешь ты и еще, может быть, несколько человек таких, как ты.
Пошли дальше. На углу улочек было светло. Сиял неоновой простотой магазин: «24 часа».
— Я сейчас. — Зашел, а через пару минут вышел, держа за горлышко, наподобие гранаты, бутылку дешевого крепленого вина, в другой руке большую плитку шоколада.
— Зачем, Игорь? — тревожно спросила Нина о вине. — Тебе же потом будет совсем плохо.
Он не ответил, протянул ей шоколад.
— Мне не нужно, я не возьму.
— Это для Ляльки! — он был настойчив, так что она вынуждена была взять шоколад и положить в сумочку.
Он на ходу стал зубами срывать пластмассовую пробку.
— Игорь, не надо больше пить, все это очень плохо… Ты не доберешься домой.
Он справился с пробкой, пробубнил, держа ее в зубах:
— А с чего ты взяла, что я собираюсь домой? — А потом прямо из горлышка отпил несколько крупных глотков. Отдышался, отпил еще. — Тебе эту мразь не предлагаю… Хотя, если хочешь?
— Ведь случится что-нибудь нехорошее, а потом сам будешь страдать… Как помнишь, тогда?
— Аа… — протянул он. — Вон ты что вспомнила… И ты что же, меня жалеешь?
Она не ответила. Подошли к ее дому. Остановились у дверей. В стороне на столбе раскачивался фонарь — обычная засиженная мухами лампочка под жестяным колпаком.
— Тебе нужно идти, Игорь.
Он еще отпил вина, темная струйка потекла по щеке, по шее, но он будто не заметил. Нина вдруг сказала:
— Хорошо. Пойдем ко мне. Ты же этого хотел? Пойдем.
— К тебе не пойду, — пробурчал он. — У тебя ребенок, он не должен видеть такую рожу.
— Ляльки сейчас нет. Она до выходных в своей школе.
— Тогда что же, ты приглашаешь меня на ночевку? — Тон его стал куражливым.
Она сжала губы, отвернулась.
— Ладно, прости… Я щас уйду… — Он принялся искать сигареты — обстукивать себя по карманам. Дал ей бутылку:
— Подержи…
Она взяла бутылку, держала ее, чувствуя, что все это зашло уже слишком далеко. Не хватало еще, чтобы соседи увидели ее с бутылкой в руках, в компании с пьяным мужчиной.
Он нашел сигареты, закурил. Сделал несколько затяжек — молча, угнувшись, наконец забрал бутылку, но пить повременил, а только, подняв, посмотрел на просвет и даже чуть взболтнул. Опять сделал несколько вдумчивых затяжек и наконец сказал ясно и так же вдумчиво, словно в самых своих глубинах приняв решение и уже смирившись с ним:
— Я его убью… Чтоб ты там ни было…
Она некоторое время молчала, только надулась и вдруг проговорила:
— В таком случае можешь заодно убить меня…
— Тебя-то почему я должен убивать? — опять став куражливым, сказал он.
— Потому что я с ним заодно…