Понятно, что дело, в котором фигурировали журналисты, получилось крайне шумным: год с лишним назад, во время судебного процесса, местные газеты то и дело взрывались заголовками, вроде «Борзописец — убийца!», «Мы отрекаемся от садиста!», а теперь заголовки коренным образом поменялись: «Свободу Игорю Сошникову!», «Кто оклеветал талантливого журналиста?» Надо отдать должное милицейскому руководству: даже такую шумиху большие чины сумели подмять под свою волю. И хотя в тюрьмах и колониях сидит немало людей, осужденных за преступления, которых они не совершали, на этот раз старшему следователю, получившему за дело Сошникова майорскую звезду, пришлось распрощаться с квартальной премией, да еще ему объявили строгий выговор с занесением в личное дело, о чем и было сообщено общественности. Но и после такого счастливого для всех сторон исхода Сошникову пришлось несколько месяцев провести в колонии, ожидая отмены приговора.
Сошников приблизился к нищенкам. У тощей, раскачивающейся верхней частью из стороны в сторону тетки сразу изобразилось благообразие на темном цыганском лице, она выпростала из одежек худую руку и с ходу, мелко причитая, стала награждать Сошникова титулами сразу всех мировых конкурсов красоты, любовным счастьем, здоровьем и долголетием. Но он протянул денежку девочке, которая свою ручку и не выставляла, а словно ручка ее, маленькая и грязная, все время, как подвязанная, торчала вперед. Вложил в ладошку десятку. Ладошка вяло, но послушно сжалась.
Уже в эту секунду что-то чрезвычайно взволновало Сошникова. Он распрямился, заворожено глядя на картонку с надписью, повешенную на груди девочки. Там было крупными жирными и кривыми печатными буквами написано: «Я нимая я глухая больная голодная сиротка подайте Христа ради». Ему стало неуютно. Он не мог сразу понять, что произошло. Он пошел прочь — к выходу, но сделав несколько шагов, быстро вернулся, опустился на корточки перед девочкой, взял ее за плечи, чуть тряхнул, потом немного сдернул платок, чтобы лучше увидеть личико, и наконец окончательно убедился, что не ошибся:
— Лялька, — это ты?
— Эй, эй, ты чаво, дядя, чаво… — заговорила рядом тетка, но не громко, а тихо, с испугом.
— Лялька, ты меня не узнаешь, ведь это я, дядя Игорь.
Девочка смотрела на него пусто, не слыша его и ничего не угадывая по его губам.
— Караул, — еще тише проговорила тетка.
Сошников повернулся к ней, посмотрел на нее широко раскрытыми глазами и вдруг схватил за рукав зипуна.
— Откуда у тебя этот ребенок? — Он поднялся, потянул и ее за рукав. — Пойдешь со мной! Ты похитила ребенка… — Однако выпустил ее, быстро достал мобильник и стал тыкать пальцем в кнопки.
— Караул! — теперь уже взвизгнула тетка и как-то кубарем повалилась на бок, перекатилась по асфальту на другой бок, вскочила на ноги и с неожиданной проворностью побежала к выходу.
— Ой, ой, смотри, украла! — загалдели старухи на паперти. — Девчонку украла!..
В храме раскрылись двери, стал выходить народ. Сошникова с Лялькой окружили.
— Веди ее в милицию…
— Да-да, в милицию.
— Ой, ой, а что же здесь произошло?
— Ребенка украли!
— Господи!..
— Кто украл?
— Да не он украл, цыгане украли… Я сама видала!
— Ой, ой!
Сошников взял девочку за ручку, она послушно, даже как-то надрессировано поднялась, он повел ее со двора. Некоторое время их сопровождали трое сердобольных. Потом, указав направление на опорный пункт, их оставили. Сошников с Лялькой прошел еще дом, потом свернул во двор, вышел на параллельную улочку и пошел в обратном направлении. В больших страшных валенках Лялька еле топала, тогда Сошников взял ее на руки, удивляясь, как легка девочка. Через пятнадцать минут он принес ее домой.
Открыла Ирина, он поставил девочку на ноги и перед собой за плечики провел в коридор и закрыл дверь.
— Ребенка надо накормить, — сказал он спокойно, глядя Ирине в глаза.
Она изобразила крайнее удивление:
— Ты что, с ума сошел?.. Ты ее на улице подобрал?
— Да, подобрал. Она голодная.
— Голодная?.. Сошников, ты меня просто убиваешь. Только что выпутался из такой жуткой истории, и опять тебя заносит… Ты уверен, что если ребенок — бомж, то его никто не ищет, что сейчас ее родственники не мечутся по городу? И тут вдруг ты приводишь ее домой. «Ее надо накормить». Знаешь, как это могут расценить?
— Она круглая сирота, я это точно знаю.
— Ты и правда «там» очень изменился.
— Не имеет значения, как я там изменился, ребенка надо накормить.
— Никого я не буду кормить, отведи ее туда, откуда привел!