— Вот мы пьем и спорим, — заговорил он с легким юморком, но не так громко, чтобы услышали в коридоре, — а кто собственно был Коренев?
Толстячок у окна прыснул, с явной старательностью выражая солидарность с начальством, и тут же показательно зажал пухлой ладошкой себе рот.
— Кто был Коренев? — повторил вполголоса Лейшман.
— То есть? — спросил Сошников неопределенно. Он не был расположен к шуткам. Он теперь прислушивался к себе, с любопытством ожидая, какой эффект произведет водка после многолетнего перерыва. В ушах будто бы начинало понемногу шуметь.
— Был он аристократ среди босяков? — Лейшман округлил глаза и поднял указательный палец. — Или босяк среди аристократов?
— Главное, что уже не спросишь, — чуть хрипло сказал Земский.
Толстячок опять прыснул и опять зажал рот.
— Но то, что он был аристократ — это факт. Никто в этом не сомневается, — сказал Лейшман.
— Как и все мы здесь, — улыбнувшись с кислым сарказмом, сказал Сошников. Наконец он почувствовал головокружение.
— Да? — с пьяным деланным недоумением приподнял брови Земский. — Садись, чего ты. — Он за спинку выдвинул из-под стола стул. Сошников с сомнением сел — все равно делать было нечего. Земский опять взялся за бутылку, налил в стакан Лейшмана, потом толстячку, но водка в бутылке кончилась. Земский недоуменно посмотрел на толстячка.
— Секунду! — тот быстро достал из большой спортивной сумки, стоявшей у него за спиной на подоконнике, еще бутылку.
Земский обратился к Сошникову:
— Как сам?
— Все так же — сам, за меня никто, — в тон ему ответил Сошников.
— А… — протянул Земский. Он долил второй стакан. В третий, недопитый Сошниковым, плеснул немного и так же подвинул его к Сошникову. И опять ожидающе посмотрел на толстячка, который стоял несколько мгновений, вопрошающе глядя на хозяина, и вдруг догадался — подобострастно ринулся к буфету, открыл дверцу, достал оттуда еще стакан, поставил перед Земским. Тот налил себе половину, поставил бутылку и достал сигаретку из лежавшей на столе пачки. И опять толстячок был тут как тут — в его руке уже горела зажигалка и он подносил ее к сигаретке Земского. Сошникова как-то неприятно удивила этакая проворность мелкого холуйчика.
— А я… — пыхая дымком и немного прижмуриваясь под своими большими очками в золотой оправе, вновь заговорил Земский. — А я слышал, что ты в заводской многотиражке работаешь.
— Работаю, — без обиды кивнул Сошников. — Уже больше года.
— Ну-ну… Наверное, целых десять копеек платят?
— Платят, — кивнул Сошников. — День в день.
— Ну… — Земский глубоко затянулся и стал выпускать дым — медленно, в сторону и вверх, вальяжно откинувшись на спинку стула, иронично скосившись на Сошникова. После этого взялся за стакан и как-то мгновенно посерьезнел, потупился. — Ладно, все хрень… Давайте помянем Николаича. Что ни говори, мы его все любили. — И добавил с особой горечью: — А сдох, как собака.
Все взяли свои стаканы и выпили, кто сколько мог. Сошников вновь сделал два маленьких глотка. Земский выпил все, что налил себе. Он был уже заметно тяжел. Словно в раздумье он заговорил:
— А то давай ко мне… По старой памяти…
— Будешь двадцать копеек платить?
— Буду. Не двадцать, а тридцать. — Земский с пристальностью посмотрел Сошникову в глаза и с совершенной серьезностью добавил: — Тридцать тысяч деревянных. Для начала. А потом еще больше.
Толстячок, присевший на подоконнике, оказавшийся, как и хозяин, с сигареткой в зубах, поперхнулся от неожиданности, так что сигаретка выпала изо рта на пол, тут же кинулся поднимать. И редактор Лейшман подал голос:
— В моей конторе только один человек получает тридцать тысяч. Это я.
— У-у, — принимая игру, вытянул губы Сошников. — Как заманчиво-то… — Но он почувствовал, как внутри екнуло, и подумал, что, как ни старайся, а это екнувшее в груди волнение трудно спрятать.
— Подумай, — кивнул Земский. — Но недолго. — И опять взялся за бутылку.
— Вадим, не гони, — сказал Лейшман.
Но Земский все равно разлил водку по стаканам и взялся за свой. И тут толстячок заговорил слезливым и надсадным голосом: