Тут же Сыроежкина громким шепотом заговорила с Фетисовым, который был от нее слева:
— Это ты заказывал отпевание?
— Ну так… А что? — отвечал тот со свойственной ему вялостью.
— Это что же, Коренева будет отпевать сам протоиерей, по полному ранжиру?
— Ну так… А то что же?..
— Да так, ничего… Ты совсем рехнулся, Гриша. Еще неизвестно, как будут отпевать тебя или меня… А уж Коренева… Не слишком ли много чести?
— Ну, я не знаю, как тебя… Тебя, может, дьячка закажем отпевать… Заочно…
— Дьячка?.. Все шуточки твои идиотские… Этого алкаша можно было и так, без отпевания. Ему самому это нужно было, ты спросил его? Он вообще крещенный?
Но тут священник, мгновенно преображаясь, будто делаясь выше и превращаясь из болезненного во внушительного человека с расправленными плечами, с раскрасневшимся набрякшим лицом, произнес хорошо поставленным голосом:
— Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас!
Многие вокруг начали креститься, мгновенно замолчавшая и с благоговением устремившая взгляд на священника Сыроежкина истово, раза три или четыре успела обмахнуть себя, прежде чем священник второй раз произнес:
— Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас!
И опять все закрестились. Сошников только склонил голову. И третий раз священник произнес:
— Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас!
Вперед и обок вышли три худенькие женщины, в темных одеждах, в темных же платках и запели настолько высоким сопрано, словно пели девочки с тонкими голосами, но так волнисто, вдохновенно и умильно, что все невольно вытянули шеи в их сторону, и словно только теперь толпа понемногу стала собираться во что-то единое.
— Оо-аа-ии-аа…ки… векооов… аминь… ээиии… свяаатый… ооожее
Священник тем временем стал обходить храм, размахивая кадилом, овевая вокруг себя сизыми шлейфами дыма. Обошел гроб, прошел в алтарь, размахивал кадилом там, вернулся, стал впереди гроба, лицом к алтарю.
Женщины заливали храм своими переливами:
— Саи-и-а-аии… оаии… амиинь… Алоли…ли…лилолиии…во веки веков аминь…
И тут вступил со своим протяжным баритоном священник:
— Уоо-оо… маго. сии… осподи… усооии… а-а-а…
И следом басом всех перекрыл могучий дьякон:
— Оо…оспооодии… уомаои… раабаа твояаа…
— Иоооа… веии… во веекии веков аминь… иэаааои-ии…
Здесь пение оборвалось, священник стал стремительным и глубоким речитативом произносить:
— Гаа… ириии… истинно… арии…ма…марии… викторора…. ныне… авиипра… вииикрираа… содорвии… содраааиии… алексея… явааао… ариии… — И вдруг размеренно пошло напевное перечисление чьих-то имен: — Марии, Виктора, Игоря, Владимира…
И опять женские голоса:
— Маи-и-а-аии… воаии… амиинь…Алоли…ли…лилолиии…во веки веков аминь…
Все это торжественное действо убаюкивало, обволакивало сознание полудремотой, и запах от кадила и свечей шел такой густой, все заволакивающий, что внимание Сошникова, наконец, выпало из окружающего пространства, он будто погрузился в полугипнотическое состояние, стоял потупившись и как будто немного покачиваясь — с носочков на пятки, с пяток на носочки. Встрепенулся, когда священник, развернувшись к народу и покойному, читал с листка:
— …приимите Духа Святаго, их же отпустите грехи, отпустятся им…
Дочитав, сложил листок в несколько раз и сунул в гроб, рядом с Кореневым.
На несколько мгновений наступила полная тишина, — словно притемненная, сияющая золотыми кустиками свечей. Только эти свечи, слегка потрескивающие, и было слышно. В эту пропитанную тяжелым духом парафина, воска и ладана тишину священник заговорил наконец разборчивыми словами — торжественным, глубоким голосом, так что слышно стало, как отзывается в сводах: