— Ну? Думай, Ромка, думай! Только поскорее, а то я тоже думать начну.
— Послушай. Но… — Рома очень мучился, он был бледен, плох и абсолютно дезориентирован в пространстве. — Но… Родители, конечно, дружат, но твоя мама не пустит тебя замуж просто так! Они уже все подготовили, дату назначили! Она просто позвонит моим родителям, поругается с ними, и никакой свадьбы! Меня просто запрут дома — и все!
— Ой-ой-ой, деточка! Посмотрите на него! — Ирочка гневно закурила, выпуская дым в форточку. — Маменькин сынок! Хватит ссать! Тебе двадцать лет, блин! Можешь ты хоть раз принять решение САМ?
— Ирка! Но ведь он и сейчас НЕ САМ его принимает! — Лена не выдержала, нарушила нейтралитет. — Сейчас на него давишь ТЫ!
— Да! И буду! Потому что он сам никогда и ничего не решит! Его не научили!
— А ты дай ему возможность! Ты же даже не выслушала его ни разу!
— Да знаю я, что он мне скажет! Меня мама жениться не пустит! Я папы боюсь, он мне не разрешает взрослым становиться и заниматься сексом с женщинами!
— Неправда! Ты об этом с ним не говорила! Ты просто заставляешь его жениться на себе! А он прав! Ни тебе, ни ему родители не разрешат этого сделать! И дело не в вас, а в них, в родителях!
— Ничего! Если мы повенчаемся, они ничего не смогут нам сказать! Я, в отличие от вас, головой думаю!
— Повенчаетесь? Ты совсем с ума сошла?
— Я — нет! А вот вы, блин, ведете себя как подростки!
— А может, ты все-таки у Ромки узнаешь, хочет он с тобой венчаться?
— Узнаю! Ромка! Ты хочешь? Я тебе нравлюсь? Говори!
Рома хватал ртом воздух, как большая красивая рыба. Потом сморщился, скрючил пальцы и отчаянно прокричал прямо в румяные от спора лица подружек:
— Я не могу! Мне нравятся мужчины!
— Алло, Анжела?
— Наташка! Наташка! — плач в трубке.
А Наташа звонила сообщить, что придет раньше. Что уволилась с работы и придет раньше. А тут вдруг эти Анжелкины слезы. И Наташа даже не терялась в догадках, прекрасно понимая, что ей сейчас скажут.
— Мама звонила?
— Родила! Недоношенную девочку! Врачи сказали, что она может умереть! Она такая маленькая, больная вся! А мама плачет, говорит, что малая помрет и она тогда тоже! А врачи говорят, что это к лучшему, а то денег куча надо, чтобы эту девочку вылечить! Ей теперь надо два месяца в каком-то кювете лежать, а потом специальные смеси есть, лекарства разные, и даже операция! Может, лучше, чтобы она умерла?
— В кювезе… Не реви. Никто не умрет. Я сейчас еду к маме.
Наташа повесила трубку, минуту стояла, прижимаясь лбом к холодному боку таксофона.
Угол рядом был чистый, благоухал бытовой химией, она сама его драила.
Думала, думала.
Потом решительно направилась в кабинет администратора.
Это был не его личный уголок. Здесь стоял общественный чайник, компьютер один на всех, пылились какие-то ящички, папки. Но администратор настойчиво называл этот райский уголок своим кабинетом.
И сейчас он был там.
— Привет, — сказала ему Наташа. — Я там облила водой одного человека.
— Я уже знаю, — сухо заметил администратор.
— Требую уволить меня с должности уборщицы.
— Это уже произошло.
— Но прошу принять меня на работу в качестве танцовщицы. Готова попросить прошения, если это требуется.
Администратор посмотрел с опаской.
— Нормальный ход… Это у тебя такие шутки?
— Нет.
— Я не верю.
— Это правда. Я не шучу. Я прошу принять меня на работу. На новую.
— Странная ты, Петрова. Я тебя боюсь.
— Я могу приступать?
— Ой, блин… Странно все это… Очень странно… Но если ты обещаешь не бросаться на людей…
— Обещаю.
— Точно? Вот скажи мне сейчас! Я не буду бросаться на людей! На мужчин!
— Я не буду. Бросаться на людей.
— На мужчин!
— На мужчин.
— Обещаешь… Слушай, я таких еще не видел… Просто какое-то стихийное бедствие.
— С кем мне говорить по поводу работы?
— Ну, со мной уже поговорила… Теперь иди и договаривайся с хореографом. Он в баре, заливает горе. Ты ему пиджак испортила.
Наташа вышла, но снова вернулась, протянула руку и пошевелила пальцами.
— Чего? — не понял администратор.
— Сувенир гони.
— А-а-а, — он улыбнулся, снова долго искал во внутреннем кармане, а лицо было хитрое, удивленное, но довольное. Все-таки раскусил. Все бабы одинаковые.
Отдал ей золотую цепочку. Пусть подавится.
Девицы несколько секунд молча хлопали ресницами.