Правда, потом ситуация изменилась. В зале она обнаружила массу преинтереснейших парней. Да и модниц там хватало, так что можно было рассчитывать, что хоть одна падла оценит ее сапоги за двести пятьдесят.
К моменту появления Ромы и Алексея она уже выпила пива, покурила и строила глазки сразу трем мужикам.
— Как ты? — Рома поцеловал ее в щеку.
— Скучно.
— Сейчас концерт начнется, тогда развеселишься! — пообещал Алексей.
Интересно, где тут может начаться концерт? Тут даже сцены нет как таковой…
— Что-то общество какое-то вонючее! — ехидно заметила Ирочка. — Как-то сегодня тебя вкус подвел, дорогой Алекс!
— Ничего себе, общество вонючее! — Алекс взял ее за макушку и развернул на сто восемьдесят градусов, чуть жизни не лишил.
— Смотри! Видишь? Вон Литл Джон!
— Кто?
— А вон и Биг Джон! А вон Егор Хрусталев из группы «ББ»!
— Какая «ББ»! Отпусти меня, ненормальный!
— Вот Цеслер с Войченко, художники, дизайнеры и гении! Вот Железный Глеб! Вот Зайченко! Вот Юлька Ляшкевич, будущий рекламный предводитель! Вот Толя Вечер, звезда музыкальной редакции! Вон Ивашин с Куллинковичем! А вот эту девушку узнаешь? Программу «Абибок» ведет!
— Да не смотрю я эти ваши абибоки!
— А сейчас будет выступать группа, у которой стопудово большое будущее!!!
— Да какое мне дело до ее будущего? Меня волнует мое настоящее!
— Вон, кстати, Михалок из «Ляписа»… Пойдем поздороваемся!
Ирочка посмотрела в спину бегущему, у которого стопудово большое будущее. В спортивном костюме… Все вокруг просто офигели. Как у тощего лупоглазого пацана в спортивном костюме может быть большое будущее?
— А вот этого волосатого видишь?
Ну, вот с него-то и надо было начинать! На этого волосатого Ирочка уже минут пятнадцать смотрела и радовалась. В ухе серьга, затянут в кожу, черный кудрявый хаер пушистым хвостом… Такой прикольненький, между прочим.
— Это Ангус из группы «Торнадо».
— Хороший Ангус, — согласилась Ирочка. — Ладно. Я останусь.
Лена еще долго сидела на полу в коридоре, не зная, осмелится ли войти в свою комнату. Рыдала до боли в горле.
Но все-таки осмелилась. Вошла.
В комнате было холодно, странно, но никакой особенной разрухи, никакого кошмара… Где это последнее Муркино место?
Лена прошлась, утирая слезы, с дикой болью замечая кошкины следы повсюду. Изодранная ножка стола, пожеванная штора, мячик, с которым Мурка устраивала дикие оргии и сражения.
— Мурочка! Мурка! — Лена погладила измятую подушку. — Ты здесь лежала, да?
Прижалась к подушке ухом, залила ее слезами. И уснула. Точнее, просто ухнула в черный анестезирующий сон.
Во сне на нее нападали кошки. Ниоткуда появлялись и метили когтями в лицо, даже вполне ощутимо задевали кожу, губы. А руки были тяжелые, не успевали отмахиваться. И Лена плакала даже во сне. Тяжкими густыми слезами.
Сергей долго звонил в дверь, стучал в нее кулаком, ногой, дергал за ручку. Лена открыла минуте на пятнадцатой, была заторможенная и потерянная.
— Ты что, напилась?
— Нет.
— Правильно, без меня нечего пить.
Лена не отвечала на шутки. Вернулась в свою комнату, Сергей посмотрел вслед с усталым сожалением, двинулся за ней.
— Если хочешь, поедем ко мне. Хочешь?
— Не знаю.
— Давай думай. Я подожду.
Лена тупо уселась на диван, уставилась в измятый половик. А может, Мурка здесь умерла?
— Где она лежала?
— Чего? — не понял Сергей. Он как раз проверял телефон, не замерз ли, в порядке ли связь.
— Где она умерла?
— Где умерла — не знаю. А лежала под окном…
Лена поморщилась. Только не надо шутить!
— Где?
Сергей подошел, указал носком на вполне мирное, чистое местечко под батареей.
Мурочка… Маленькая… Решила умереть так, чтобы не доставить хлопот, подальше от простыней и глаз…
Сергей подошел ближе, положил руку на плечо плачущей Лены.
— Ну, прекрати. Кошки иногда умирают. Даже люди иногда умирают.
— Я знаю, спасибо…
— Это была старая кошка…
— Да…
Ну, что ей еще сказать? Сергей осторожно взглянул на часы.
— Слушай, — присел рядом, хлопнул в ладоши. — А поехали куда-нибудь в ресторан? Выпьем, помянем душу кошачью?
Лена разрыдалась еще больше.
Тогда Сергей вышел покурить. В тех случаях, когда логика и разум были бессильны, он уходил курить, и в это время все как-то само собой решалось. Он был уже взрослым мальчиком, знал, что не все надо объяснять. Более того, не все ПОЛУЧАЕТСЯ объяснить. Пусть пройдет время. Даже десять минут действуют как обезболивающее. А двадцать минут…