— Да ладно вы…
— Ты че, Вован, думаешь, шутим? Смотри, сейчас дед рассмотрит твои розы, вернется и потребует лавандос обратно!
Вован, роняя пепел на бороду, вздохнул и побрел в сторону магазинчика на Маркса.
Ирочка дернула Варфоломея за рукав:
— Пошли!
— Куда? — Варфоломей с трудом отвлекся от общей темы, распахнул на Ирочку прозрачные глаза.
— Ну, не знаю… В кино.
— В кино? На фиг?
— Ну, мне же скучно…
— Ты че, серьезно?
— Серьезно.
Варфоломей задохнулся от возмущения и восторга. В кино! Она хочет в кино! Ей там не скучно!
— Слушай, ты самая нереальная чикса из всех, кого я знаю. Блин, ты просто какой-то трындец!
Ирочка скучно посмотрела на часики — ей отец как раз подарил на день рождения золотые часики на тонком браслете. Стоит такая малолетняя красотка посреди ярких пятен уличных картин на продажу — юбка еле ягодицы прикрывает, веки намазаны синим, губы надула…
— Офигеть… — Варфоломей откровенно любовался своей дремучей, наглой, роскошной, юной подружкой.
Потом решительно взял за руку и поволок.
— Куда?
— В музей!
— Зачем?
— Чтобы знала!
— Не хочу в музей!
— Тогда иди в кино. Одна.
Он отпустил ее руку и встал в позу ожидания — голова склонена к плечу, ноги в потертых джинсах на ширину плеч, руки крендельком…
Ирочка собиралась уже красиво развернуться и покинуть Варфоломея.
И что потом?
Ей вдруг стало так грустно… Стандартная до зевоты, до треска в челюстях жизнь, школа, родители, киоск… Кто еще сможет так веселить ее, так волнительно не обращать на нее внимания, так тонко и умно говорить о непонятном. Варфоломей был революцией. Где она еще найдет такого буйного, отвечающего ее представлению о взрослой жизни?
— А какой музей?
— Любой. Великой Отечественной войны. Краеведческий. Художественный. Выбирай.
— Художественный.
— Супер. Погнали.
Наташа убрала со столов посуду, тарелки с остатками еды. Дальше зашла племяшка продавца изюма и всяких разных других сушеных штучек, темнобровая Тина. Взяла, как всегда, стакан томатного сока и булочку. Спросила о сестрах. У нее где-то, там в Армении или Азербайджане, остались родственники, сестры, братья. Но что-то там в этой Армении или Азербайджане не ладилось, и самые прозорливые и ухватистые стали уезжать в другие республики, пытались пристроиться, обрести какое-то счастье, а потом выбрать, где это счастье убедительнее — на чужбине или на родине.
Знакомая тетушка-торговка кавказцам не верила, говорила, что они всегда обвешивают, обманывают, а под сенью ночи воруют невинных белорусских девушек и портят им жизнь.
Этого Наташа не знала, не видела и не хотела бы видеть. У нее были свои развлечения — протереть столы, потом вымыть посуду, потом вынести мусор, потом еще что-то из разряда «глубоко черная работа».
Но именно на этой глубине Наташа была счастлива. С каждым взмахом тряпки она приближалась к сумме, обещанной ей за труды. А вместе с этой суммой она в мечтах приближалась к магазинам. К каким? Ко всем! С деньгами можно смело идти в любой магазин! И в канцтовары, и купить сестрицам новые халаты! В мечтах Наташа распределила деньги до копейки и мечтала об уже почти реальных вещицах. Особое место в этой корзине мечты занимал чудесный, новый спортивный костюм, с нашивками, шуршащий яркой тканью, с восхитительной нашлепкой «Пума». Надо же в чем-то танцевать…
— Дядя идет! — сказала Тина. — Я ему про тебя говорила! Теперь ты проси!
О! Тина помнила! Как-то она рассказала, что дядя научился зарабатывать деньги и что он готов даже доплачивать кому-то, кто будет помогать ему в бытовых вопросах. Что означала формулировка «бытовые вопросы». Наташа не знала. Но вряд ли эти вопросы сильно отличались от тех, которые она сутками решала у себя дома. Вот тогда-то Наташа и предложила свои услуги.
Скоро появился крепкий восточный дяденька в темном. Он был грузен, довольно утомлен, но бойко поругался с племяшкой на своем диковинном языке. Ругались о разном, в том числе и по поводу Наташи.
Она тихонько терла стол. Пыталась понять, о чем говорят, но где там. Интонации грозные, а узнать итог можно будет только тогда, когда это будет можно сделать. Терпение, терпение и еще раз терпение.
Наташа только успела заметить, что пишет тряпкой на столешнице имя младшей сестры, как вдруг хозяин круто изменил языковой режим и крикнул:
— Эй! Иди сюда!
Она подошла, разминая в ладони тряпку.
— Сколько тебе лет? — спросил хозяин, пугая акцентом и особым цветом кожи, глаз — таким непривычным.