— Там мыши могут быть, ты не бойся! — крикнул хозяин из кухни. — Ешь конфеты! Я сейчас сделаю чай и приду!
Наташа кивнула, присела на краешек дивана.
Скорее бы уже поговорить — и домой. Она поискала глазами телефон, чтобы позвонить Анжелике и узнать, как дела дома. Телефона не было.
— Если хочешь в ванную — иди, не стесняйся, — голос на кухне был добрым, с отеческими интонациями. Спасибо, хороший человек. В ванную Наташа абсолютно не хотела. Она и чаю не хотела. Поздно уже.
Наконец, он пришел. С подносом и старым чайником.
— У меня тут холостяцкая посуда, извини, чашки некрасивый, битые.
— Ничего, все в порядке.
— Сахар будешь?
— Буду.
— Сколько?
— Не знаю.
Он сам насыпал ей сахар, сам размешал. И все — на ноте странного полуукора, как будто она явилась домой с тремя двойками по самым важным предметам.
— Ну, так что? — он взглянул на часы на стене. — Будем разговаривать?
— Да, — она отодвинула чашку.
Несколько мгновений смотрели друг на друга.
— Ну, давай тогда… Начинай, да? — он то ли шутил, то ли злился. Странное у него было лицо в этот момент.
— Что начинать?
— Раздевайся, я не знаю…
— Иди сюда! — позвал жаркий голос из темноты.
Лена сделала несколько шагов навстречу голосу. Ей было страшно до чертиков, и ей очень хотелось туда, к голосу. И она прекрасно знала, что кроме голоса там есть еще губы Андрея, она уже успела запомнить их фактуру, запах, температуру, всегда довольно низкую, приятный холодок. Еще у Андрея были руки, и кроме этих рук Лены касались только руки ее мамы и ее самой, Лены, руки. Касались, но не значили так много.
— Только ничего не говори, ладно?
— Ладно.
— Дай руку.
— На…
— Оп-па!
Он дернул ее и бросил рядом, на невидимое хозяйское ложе. Посмеялись, потолкались, побили друг друга подушками, еле различимыми в темноте, но довольно твердыми на ощупь. Потом Андрей, точнее, его лунная, ночная версия, силуэт стал крайне серьезен, отбросил подушки в сторону, и не успели они еще гулко шлепнуться на пол, как рука Лены снова оказалась в плену.
— Ты ведь хочешь этого, правда?
Андрей мял ее пальцы, его рука нагревалась, пускала соки, вздрагивала.
— Хочешь этого, правда?
— Не знаю…
— Конечно, хочешь! Я ведь тебе нравлюсь, да? Нравлюсь?
— Да…
— А ты мне… Ты такая… Умная… Мне так… Так хочется тебя целовать!
— Не надо… Пожалуйста…
— Ну, подожди, подожди…
— Не надо…
— Хорошо…
Оказывается, они целовались, как взрослые, лежа, обнимаясь, шаря руками. Мысли Лены категорически не поспевали за чувствами, и все очевиднее становились их врагами. Потому что чувствам нравилось все: темнота, руки, шепот, сладость и нереальность происходящего, фонтаны оживших фантазий, которые хлестали из каждой поры на коже…
Изумрудные индикаторы звука на дисплее магнитофона начали расти и набрали в высоту этажей двадцать, и каждый звук разбивал их на волны, капельки, шарики, которые разлетались и потихоньку заполняли все пространство. Пятно на потолке странно улыбалось, подмигивало, вело себя вызывающе. Да и сам потолок не отставал, гофрировался, стекал на стены, а они, конечно, не выдерживали такой тяжести и прогибались, лопались.
Ирочка пыталась повернуть голову и посмотреть на Варфоломея. Само движение ей далось без труда, все-таки она шестнадцать лет тренировалась поворачивать голову. Но вот именно сейчас шея начала выжучиваться. Она вытянулась, как змея, и понесла голову далеко-далеко, сквозь время и звезды. Потом врезалась в Варфоломея.
У него был бледный, тонкий профиль. Улыбка.
— Эй! — сказала Ирочка.
— Эй! Эй! Эй! Эй! Эй! Эй! Эй! Эй! Эй! Эй!
Кто это говорит? Ирочка? Двадцать Ирочек? А где они прятались до сих пор? Так смешно…
— Смеешься? — спросил бледный профиль. — Это хорошо, что ты смеешься. Так хорошо, что ты смеешься. Так хорошо, что ты смеешься.
Ирочка недолго, но с удовольствием понаблюдала за интереснейшим явлением: каждое слово, сказанное рядом, подвергалось обстрелу невидимых снарядов, от столкновения с которыми вспыхивало разноцветными огнями и осыпалось вниз.
— Нравится?
— Кто это? Кто?
— Я тебя спрашиваю! Нравится?
— Куда ты все время улетаешь?
— Я лечу туда, где всегда лето…
Песок. Песок. Водопады песка, струится, протекает сквозь пальцы, волосы, глазницы, щекочет и греет. А вот яма, и в эту яму приходится падать, как с горки «Супер-8», аж под ложечкой засосало… Так быстро… Особенно, если с закрытыми глазами…