«Я бы обратил ваше внимание на то, что имя Плутону дала одиннадцатилетняя оксфордская девочка, — говорил Филипп. — И хотя звали ее не Алиса, а вовсе даже Венеция, весь этот жестокий абсурд вокруг вызван, вполне возможно, именно этим обстоятельством».
«А меня интересует место Плутона в современной культуре, — говорил дежуривший на въезде Леня Кузнецов по прозвищу Кузьмич, который никуда не выходил, а просто приоткрывал дверь своей будки. — В честь этого довольно гнусного бога названа почему-то собака Микки-Мауса — одно из немногих животных во вселенной криптофашиста Диснея, оставшихся неочеловеченными. Как тут не вспомнить принадлежавшего Аиду, то есть тому же Плутону, Цербера, которого Геракл выволок на солнечный свет? А сам Микки-Маус? Этот Мышиный король, свивший гнездо в головах детей всего мира и победивший с нашей помощью и Фрица, и его Нусскнаккера…»
Еще одним ритуалом было общее ухаживание за Анечкой, дружно выбранной охранниками на роль дамы своих сердец. Ухаживание проявлялось то в поклонах с мушкетерскими расшаркиваниями, то в хоровом «ура!» при ее появлении и вообще было по-школьному идиотским и платоническим — следуя молчаливой джентльменской договоренности, никто из них не приглашал ее на обед и не назначал свиданий. Разве что Кузьмич каждый раз, когда Анечка приходила на работу, поднимал шлагбаум, чтобы ей не нужно было подниматься по ступенькам и идти через узкую проходную, но она всегда сворачивала к турникету, так что вздыбленная вхолостую полосатая орясина выглядела несколько двусмысленно — причем именно из-за того, что Анечка не пользовалась предоставленной возможностью, так что может быть, именно этого эффекта она и добивалась, потому что сам Кузьмич, конечно, ничего такого не имел в виду.
Если не считать этого мелкого хулиганства, Анечка никак не отвечала на ухаживания охранников, ограничиваясь вежливыми улыбками, хотя иногда было видно, каких трудов ей стоило сдерживать смех. Особенно хорошо это было заметно Филиппу: она работала в его подъезде и, зайдя внутрь, позволяла себе немного расслабиться и иногда даже поболтать с ним, пока расписывалась за ключ, но это была их маленькая тайна и они никогда не демонстрировали на людях своих особых отношений, хотя, конечно, все и так завидовали Филиппу, раз он дежурил в первом подъезде.
Все закончилось, когда приехали черные «ниссаны». Из передней машины вышел человек, что-то коротко сказал Кузьмичу, на секунду раскрыв ему в лицо свое удостоверение, словно махнула крыльями сидящая у него на ладони бабочка, — та самая, из-за которой начинаются ураганы, — и Кузьмич сразу же растерянно поднял шлагбаум. Филиппу они даже не стали ничего говорить, просто мазнули рукой по стеклу — сиди, не дергайся, — и побежали вверх по лестнице. Через несколько минут они вывели Анечку.
Филипп откуда-то уже знал — хотя откуда? никто вроде бы к нему не спускался, да и не звонил, и хотя слухи имеют свойство распространяться, игнорируя любые законы физики, но вот все-таки откуда? — ну, в общем, откуда-то он уже знал, что ее арестовали как инопланетную шпионку, может быть, даже с Плутона, может быть, она хотела предотвратить уничтожение Плутона, может быть, просто отомстить, так что вполне возможно, она была даже не шпионкой, а террористкой, но эти детали уже, конечно, не имели никакого значения, когда Филипп встретился с ней взглядом и отвел, первым отвел глаза, даже раньше, чем ей стало его жалко и она сама стала смотреть под ноги, на ступеньки, хотя что на них смотреть, она столько раз здесь ходила, что могла спускаться с закрытыми глазами, и не исключено, что она и вправду закрыла глаза, ведь зачем же его мучить, ведь ему, конечно, и так уже плохо, и стыдно, и больно, потому что он совсем, совсем ничего не мог сделать.
В этот день Филипп понял, зачем нужны охранники: для того, чтобы вместить в себя весь стыд, все бессилие и всю бессмысленность человеческого существования, защищая, заслоняя собой остальных. Когда человек, весь день читавший на работе графоманский роман про попаданца в бронепоезде Троцкого, видит охранника, он понимает, что есть люди, работающие еще меньше. Когда в здание врывается ОБЭП и нежных бухгалтерш, пахнущих жасмином и шоколадом, раздевают догола, чтобы найти спрятанные флэшки, они знают: их стыд и бессилие все равно меньше тех, что испытывает сейчас охранник, призванный защищать, но не способный даже подняться со стула. Когда кажется, что ни в работе, ни в жизни нет никакого смысла, ты видишь охранника, и у тебя становится легче на душе, потому что нет, конечно же нет, твоя работа еще кому-то нужна, хотя бы теоретически, а ты посмотри на этого мужика, ну, зачем он вообще? Даже не зачем он тут, в офисе, хотя и это, конечно, большой и интересный вопрос, а вообще — зачем? Но однажды наступает момент, когда охранники больше не могут вместить наших грехов, и мы начинаем ощущать какое-то смутное беспокойство, чувствовать жалость какого-то бога, и тогда начинается война, и охранники уходят на войну, чтобы их убили, и на их место приходят новые охранники.