Вытащив все еще боеспособную стрелу из мертвого животного, я уложил тушку в сумку, что была за плечом. Следующие полчаса я блуждал по лесу в одиночестве. Даже вездесущие крысолы попрятались в свои норы. Сначала меня это насторожило, и я дал мысленную команду капюшону расширить зону видимости. Но на расстоянии в три сотни шагов мне не повстречалось ни одной живой души. Грешным делом, я уже было подумал возвращаться в лагерь, когда на юго-западе в часе ходьбы мое зрение уловило движения кабана мясоеда. Не мешкая, я рванул в ту сторону, ожидая нагнать свою жертву. Проблема заключалась лишь в том, что на этих зверюг надо охотиться с парой выдрессированных матерых волков и с десятком таких же матерых охотников. Волков обычно отправляли в авангарде, где они чаще всего погибали, и пока кабан отвлекался, на тех, кто казалось бы должен был быть охотниками, люди забивали зверя копьями, пращами, а кое-кто даже не боялся подойти на расстояние удара меча. Луки против таких зверей не использовали, это было бесполезно. Но я надеялся, что капюшон поможет мне найти слабое место в теле животного.
Кабана я нагнал, как и предполагал минут через сорок. Тот стоял возле узенькой речушки посреди леса, опустив всю свою морду в воду. Размеры кабана оказались немного больше чем я ожидал. А точнее он доходил мне до солнечного сплетения, и это означало, что если я не убью его с первой попытки, он благополучно убьет меня. Но это была не самая моя большая проблема, основной была та, что ни сзади, ни сбоку мой капюшон не увидел слабого места. Стрелой эту тушу было не пробить. И мне оставалось ждать, пока он напьется и повернет свою башку в мою сторону. Я медленно и как можно тише снял колчан и приспособив его перед собой, принялся ждать. Спустя десять минут длиною в жизнь, когда мне надоело претворяться статуей, я снял с плеча сумку и достав оттуда тело мертвого зайца, бросил вперед. Кабан отреагировал мгновенно. Вынув свою морду из воды, он повернулся на звук. Мое сердце мгновенно оказалось возле заднего прохода, а в горле пересохло так, что стало трудно глотать. Большие кровавые глаза словно прожгли меня насквозь и устремились на лежащее перед ним мясо. Черный как смола пятак и рот, огромный, клыкастый рот, способный откусить голову волку без особого напряжения. А с двух сторон от пятака, толстые, направленные вперед бивни.
Открыв пасть, он в один момент заглотнул брошенную мной приманку и начал пережевывать, не обращая внимание на такие казалось бы мелочи, как хрящи, кости, когти и черепную коробку. Я невольно представил, что это моя черепная коробка сейчас у него в пасти, и меня аж передёрнуло.
Ждать времени больше не было. Дав мысленную команду, капюшон выделил для меня оба глаза и одну маленькую точку под брюхом. Выхватив из колчана две стрелы, я вскинул лук и выстрелил. Кабан не вовремя дернулся и лишь одна стрела, царапнув его, прошла в опасной близости от глаза. Я уже успел выстрелить вторично, когда кабан бросился в мою сторону и только тогда я вспомнил, что надо было снять незавершённые артефакты.
Стрела вошла в глаз кабана с хрустом ломающихся костей, в тот же момент, меня отбросило словно ударной волной на несколько шагов назад, и я приложился затылком. Прогнав силой воли головокружения, я осмотрелся по сторонам и увидел, что зверь, чертыхаясь, все еще каким-то чудом стоит на ногах, заваливаясь вправо. Я уже выхватил стрелу, чтобы добить зверя, когда заметил, что не смотря на повязку, вижу своими глазами, но как-то… иначе. Разобраться в чем дело, я решил после того как покончу с добычей, что вот-вот не стала охотником. Обойдя кабана, я прицелился и выждав пока животное, перестанет сильно дергаться, стрельнул в брюхо. Хрюкнув в последний раз, кабан обмяк.
Стянув с глаз повязку, я открыл свою сумку и разбив об дно два желтых бутылька, позволяющие расширить содержимое сумки, беспрепятственно уложил туда тушу кабана. Затянув горлышко, я нацепил сумку с колчаном за спину и взяв в руки лук, побрел в лагерь. В голове у меня было немного дурно и это не от удара затылком. Мои глаза видели лес таким, каким он был днем. И это, несмотря на то, что сейчас глубокая ночь. Стянув с головы капюшон, мои глаза резанула боль, и тут же все прошло, ночь взяла вверх над моим зрением, но я решил, пока это возможно, пользоваться моментом и снова надел капюшон. Через мгновение я снова видел все как днем. Немного прищурившись, мое зрение пошло далеко вперед, и я смог отчетливо разглядеть лагерь в двух часах пешего хода.