Душа разрывалась. Женя не могла разобраться в своих чувствах. Димины стенания, истерики невольно заставляли ее брезгливо морщиться: не по-мужски, ой, как не по-мужски это! Хотелось видеть любимого сильным и всемогущим, а он на глазах превращался в тряпку, сдувался, как прохудившийся воздушный шарик. Несчастное зависимое существо. И это — ее идеал? Идол? Кумир?! Вот этот зависимый от чужой воли, от воли едва ли не каждого встречного, по крайней мере, от воли Женьки, Зимина и Алины Петраковой, человек — и есть ее идол?! Это ему она посвятила почти пять лет жизни?! О нем мечтала?! Целый год была его любовницей, дарила ему наслаждение, будучи абсолютно уверенной в его исключительности?!
С другой стороны, Женя никак не могла воспринимать его, как чужого человека. Какой же он чужой, когда пять ее последних лет были очень тесно связаны с его именем, с его безумно красивыми, проницательными и такими доверчивыми глазами? А самый последний год?! Она ведь порхала от счастья — как же, мечта сбылась, Димочка Городинский — ее любимый! Уже не идол, не кумир, а самый настоящий любимый, из плоти и крови. И теперь этому любимому плохо. Ему очень плохо. Ему страшно…
Пусть Дима оказался совсем не таким, каким Женя себе его придумала. Пусть он такой же человек, как и все остальные, со своими недостатками, а вовсе не идеальный, каким представлялся с картинки или с экрана телевизора. Но ведь не чужой, ведь столько всего с ним связано… И его проблемы для Жени теперь не могут быть чужими, теперь это и ее проблемы тоже. Она думала, что любить кумира — это только гордиться и восхищаться им. А оказывается, он точно так же, как и любой другой человек, нуждается в поддержке и помощи, в понимании. В жалости, наконец. Не в той жалости, которая может уничтожить человека. В той жалости, которая производная от любви. Ведь она же его любит? Конечно, любит! Ведь если любовь настоящая, разве она может улетучиться из-за обнаруженных недостатков, из-за проблем любимого?
Мир вокруг Евгении Денисенко за одно мгновение изменился до неузнаваемости. Еще вчера яркие насыщенные цвета и запахи осени в одночасье поблекли, потускнели. Все вокруг стало черно-белым и безвкусным, отвратительно пресным. Даже нет, белого вокруг вообще не осталось. Белый — цвет невинности и чистоты, а о какой чистоте, о какой невинности можно говорить после того, в какую грязь довелось Женьке нырнуть с головой? Нет, мир стал черно-серым…
Как и раньше, как вчера, как все последние пять лет, Женя ежедневно ездила на работу, по восемь часов в день отдаваясь служению интересам Владимира Васильевича Белоцерковского. Только на работе и могла перестать думать о своих проблемах, растворяясь в звонках и заказах. А вот все остальное время, включая поездки на работу и обратно, Женя вновь и вновь погружалась в пучину собственной проблемы, неразрешимой и страшной своею безнадежностью, грозящей раз и навсегда поставить точку в отношениях Женьки и Димы Городинского. Не обращала ни малейшего внимания на толкотню и неудобства, на пробки на дорогах, увеличивающие чуть ли не в два раза время поездки. Не замечала ничего вокруг. Потому что вокруг нее была лишь одна проблема со многими неизвестными. Точнее, с тремя: Дима, Алина Петракова и страшный человек Зимин.
Женьке посчастливилось оказаться рядом с освободившимся двойным сиденьем в переполненном троллейбусе. Было бы глупо не воспользоваться шансом доехать домой с условным комфортом, и Женя тут же плюхнулась на сиденье у окна. Второе место рядом с нею заняла молодая мамочка с трехлетним сыном. Мало того, что у Жени хватало серьезных проблем, так ведь и детей она много лет старалась по возможности не замечать рядом с собой, а потому сразу уставилась в окно, словно бы могла разглядеть что-то кроме рекламных огней в опустившемся вечернем сумраке. Естественно, мысли тут же вернулись в свое русло: Дима, Димочка, как же ты мог?..
Гиперподвижный мальчонка никак не мог усидеть спокойно на руках у мамы. То ему нужно было перегнуться через Женю и выглянуть в окно, то, убедившись, что за окном практически ничего не видно, и вообще машины с этой стороны не ездят, а ходят лишь пешеходы, совершенно не различимые в темноте, отворачивался к стоящему рядом папе, дергал его за рукав и требовательно спрашивал, куда же подевались все машинки.
— Витюша, сиди спокойно, — уговаривала мальца мама.
Да только маленький Витя, казалось, даже не слышал ее замечания. Вновь и вновь тянулся через Женьку к окну, пачкая ее грязными ботиночками, потом зачем-то становился остренькими коленочками на колени матери и снова и снова дергал за рукав отца:
— Пап, а пап, а где мафынки?
Мамаша кривилась от боли, насильно усаживала сынишку, как и положено, попкой вниз:
— Витенька, не ерзай, потерпи немножко, нам еще очень далеко ехать. Смотри, ты тетю уже всю измазал.
Женя, кажется, даже не отреагировала на это замечание. Зато в вопрос воспитания подрастающего поколения решил вмешаться папа.
— Витя, — довольно грозно, словно бы разговаривал не с малышом, а со взрослым сыном, обратился он к ребенку. — Сколько раз мама может говорить? Сиди спокойно!
Мальчишечка заинтересованно повернулся к отцу:
— Да? — бесхитростно, но достаточно громко, так, что стоящие рядом пассажиры могли услышать его слова без труда, спросил Витя. — А сколько лаз тебе мама говолила в мой гольшочик не писать, а ты все лавно писаешь!
Строгий папаша тут же заткнулся и зарделся, словно невинная институтка, услышавшая матерный анекдот. Мамаша тут же шикнула на ребенка и насильно отвернула его любознательную головку к окну. Народ вокруг попытался сдержать смех, хотя кое-кто и прыснул довольно громко. Основная же масса пассажиров лишь принудительно сжимали губы в попытках не рассмеяться. Витя не смог долго разглядывать скучную картинку в окошке, и вновь принялся крутиться на маминых руках. Впрочем, замечаний ему больше никто не делал.
Троллейбус замедлил ход и подрулил к остановке, с громким фырканьем открылись двери, и веселая семейка спешно покинула салон, не доехав до нужной остановки. И только тогда пассажиры рассмеялись от души.
— В психологии это называется детской непосредственностью, — блеснула эрудицией дамочка лет сорока, сидящая позади Женьки.
На освободившееся место тут же не столько сел, сколько упал объемный мужик с пивным брюшком.
— А что, — как-то странно хрюкнув то ли от удара о сиденье, то ли столь оригинальным образом рассмеявшись, провозгласил он. — Очень удобно, наверное. Когда кубок чемпионов, голевая ситуация, а пиво куда-то девать надо так не вовремя… Ноу-хау, блин! Надо взять на вооружение.
Народ вокруг захихикал веселее и откровеннее. Кто-то вдруг вспомнил, что у одного из французских королей даже трон был специально приспособлен для физиологических нужд, кто-то усомнился в правдивости подобных сведений. Но даже не принимавшие участия в обсуждении животрепещущего вопроса улыбались во весь рот.
И кажется, только Женька не заметила происходящего. Или просто не посчитала ситуацию забавной? Так или иначе, но она по-прежнему с неизбывной тоской смотрела в окно. С виду — ни дать, ни взять — уставшая за день сотрудница рядового учреждения. И кто бы мог подумать, какие страсти бушевали в ее душе в данную минуту?!
- 'Ради меня. Ради нас. Ради меня. Ради нас. Ради меня', - вновь и вновь звучал в ее голове голос Городинского.
- 'Ради нас?' — в который уж раз по счету за последние дни мысленно вопрошала она. — 'Ради нас? Это подло, Дима! Зачем ты так? Нельзя подлостью доказать любовь. Нельзя, Дима…'
- 'Ради меня. Ради нас. Ради меня', - рефреном звучал голос Дмитрия.
- 'Нет, нет, Дима, так нельзя! Не смей просить меня об этом! Нет, Дима, только не это!' — взывала Женя к совести Городинского.