Дима позвонил, когда за Зиминым только-только закрылась дверь. Он ушел, даже не попрощавшись, даже не дожидаясь, когда Женя выйдет из ванны. Просто ушел по-английски, тихо, скромно, не прощаясь. Получил то, зачем пришел, и не стал прощаться. И благодарить не стал. Зачем? Ведь не за романтикой приходил, не за любовью. Он приходил получить долг…
Сквозь шум льющейся воды Женя услышала хлопок входной двери и сразу все поняла. Присела на край ванны, и заплакала, уткнувшись в мохнатое банное полотенце.
И тут раздался звонок. Меньше всего на свете Жене сейчас хотелось с кем-нибудь говорить. Тем более с Димой. Нехотя сняла трубку, но сил выдавить из себя хотя бы одно слово не было.
— Алло! — вновь и вновь вопрошала трубка требовательным голосом Городинского.
От звука его голоса Жене хотелось говорить еще меньше, чем мгновение назад.
— Алло! Ну что ты молчишь, Женька?! Алло? Ты там? Малыш, у тебя все нормально?
Женя с огромным трудом разлепила губы, чуть припухшие от жарких поцелуев страшного человека Зимина.
— Да, — хрипло ответила Женя.
— А что ж молчишь?
— У тебя тоже все нормально, Дима, — едва слышно произнесла она. — Ты можешь ни о чем больше не переживать.
— Что? — обрадовался Городинский. — Всё?! Он приходил, да? И ты… И ты… Ты все сделала, как надо, да? Женька, какая ты у меня молодец! Ты даже сама ему позвонила? Вот умница, а я только собирался, всё духу никак не мог набраться позвонить этой сволочи. И ты… И ты… Ты все сделала, как надо, да? Женька, какая ты у меня умница! Спасибо, моя хорошая! Спасибо, родная! Теперь он у нас в кармане! Вот теперь пусть только попробует сунуться — я ему быстро рога поотшибаю! Жень, я сейчас приеду, да? Ты же еще не будешь спать? Надо же отметить такой праздник. Тем более, он мне больше не помеха. Даже если еще раз меня там застукает. Я еду, малыш!
— Не надо, — твердо ответила Женя.
— Как не надо? — опешил Городинский. — Что ты говоришь, милая? Это же я, я, твой Димуля! Эй, эй, детка, ты в порядке?
— Я в порядке. И ты теперь в полном порядке, Дима. Только не надо ко мне приезжать.
— Что, так устала? Бедная моя! Ну хорошо, ты ложись баиньки, отдыхай. Заслужила, детка. А я завтра приеду, и мы отметим как положено, договорились? Я завтра обязательно приеду, я дико соскучился!
Женя рассердилась:
— Я же сказала: не надо приезжать! Никогда! У тебя теперь все будет хорошо, не волнуйся. Но не надо сюда приезжать. Никогда. И звонить не надо. Всё, Дима, желаю творческих успехов.
Женя хотела положить трубку, но не успела. В ухо ударил жалобный голос, почему-то вызвавший отвращение:
— Ты что, обиделась? Ну что ты, Жень, мы ж договаривались! Это же ради нас, ради нашей любви! Это просто была проверка наших чувств. И теперь мы знаем…
Женя прервала его резко. Пожалуй, слишком резко. По крайней мере, раньше она никогда не позволяла себе разговаривать подобным тоном не только с Димой, но вообще с кем бы то ни было, буквально ни разу в жизни:
— Я не знаю, что знаешь ты, Дима. А вот я знаю одно: я тебя не люблю. Я тебе помогла, я прикрыла твою задницу от Зимина, а теперь будь добр, оставь меня в покое!
Городинский опешил:
— Как 'не люблю'?! Что значит 'не люблю'?! Что ты говоришь?! Ты же только что доказала свою любовь! И теперь уже нам ничто не помешает. Потому что я теперь точно знаю, что ты меня любишь по-настоящему. Потому что на такое пойдет только любящая женщина…
— Или полная дура, — не без самоедства заявила Женя. — Но знаешь, Дима, я ни о чем не жалею. Во-первых, я поняла, что не люблю тебя. И никогда не любила. Просто дура была, вот и всё. Блажь, одна сплошная блажь и дурость. Мечтательная идиотка! А во-вторых… Знаешь, Дима, я тебе очень благодарна. Потому что теперь я знаю, что такое настоящий мужчина.
— Ты?! — задохнулся от негодования Городинский. — Ты?.. Это ты Зимина, что ли, называешь настоящим мужчиной?!! Да он же страшный человек!!!
— Он, может, и страшный — я не знаю, меня ему, по крайней мере, напугать до смерти не удалось. Зато он настоящий мужчина.
Городинский обмер:
— Это намек?.. Это ты намекаешь, что по сравнению со мной…
— Нет, Дима. Это я утверждаю, что ты по сравнению с ним — полное ничтожество. Причем во всех смыслах сразу. Тренажер для повышения квалификации, и не более. А я была полной идиоткой все это время. Но я рада, что послушалась тебя. Иначе… Иначе я бы, наверное, до конца жизни считала тебя мужчиной. Всё, Дима, я всё сказала. Прощай.
И на сей раз не стала дожидаться очередного всхлипа в трубке, решительно нажала на кнопку отбоя.
Медленно, словно бы опасаясь, как бы вновь не оказаться под гипнотическим воздействием простодушно-прекрасных глаз Городинского, Женя подошла к портрету. Дерзко взглянула в глаза кумира:
— Я рада, что сказала тебе это. И рада, что ты заставил меня это сделать. Спасибо тебе, Дима. Ты меня вылечил. Ты снял с меня розовые очки, сама я бы на это никогда не решилась. Жаль только, что лечение тобой затянулось так надолго. И за Зимина тебе спасибо. Может, он и большая сволочь — тебе виднее. Со своей стороны могу утверждать только, что он определенно не белый, и уж точно не пушистый. Зато благодаря ему я многое поняла, Дима. Я поняла, что ты ничтожество. Поняла, что я дура. А еще я поняла, каким должен быть мужчина. Как жаль, что он сволочь, Дима, как жаль! А может, наоборот хорошо, а? Иначе я в очередной раз сотворила бы себе кумира. А так… Мне было хорошо, очень хорошо, но я не сойду с ума от любви. Я выздоровела, Дима, ты мне больше не нужен!
Женя аккуратно отлепила кусочки скотча от стены, опасаясь повредить поверхность обоев, чуть надорвала глянцевую плотную бумагу. Неспешно свернула плакат в трубочку и сунула в мусорное ведро. Не забыть бы утром вынести. Это будет последняя ночь Городинского в Женькином доме.
На стене сиротливо темнел пустой прямоугольник. 'Надо бы купить что-то новенькое. Нейтральное. Каких-нибудь котят в корзинке, или лучше цветы?', - подумала Женя и со спокойной совестью легла спать.
Глава 18
Следующего вечера Женька боялась, как огня. Впрочем, причины своего страха она понять не могла. Или же не хотела. А скорее всего, самой себе не желала признаться. Потому что на самом деле боялась она не того, что Городинский вновь напомнит ей о себе. И не того, что он о ней забудет, коли уж она выполнила свое обещание и ему нынче ровным счетом ничего не угрожало, раз уж Зимин по самое некуда оказался в том же пуху (мягко говоря), что и сам Городинский.
Нет, боялась Женя иного… Боялась, что придет домой, будет ждать, а ожидания ее окажутся напрасными. Или того хуже — ненапрасными. Одинаково страшны были оба варианта. Потому что видеть Зимина после вчерашнего Женя не хотела еще больше, чем накануне. И в то же время мысль, что больше они с ним никогда не увидятся, буквально вгоняла в ужас.
Как разобраться в чувствах, как для каждого из них выбрать правильную полочку? Как объяснить самой себе, чего ждет от жизни, чего желает? Не для кого-нибудь, не для Городинского, не для Зимина, а для себя самой. Хотелось видеть Зимина, хотелось вновь чувствовать на своем обнаженном теле его требовательные руки, хотелось просто прижаться к нему и замереть на миг. А еще лучше — на вечность. Прижаться к мускулистой груди, вдохнуть горьковато-цитрусовый аромат его тела, и забыть обо всем на свете, может быть, даже умереть. Потому что никогда в жизни ни на чьей груди не чувствовала себя столь уютно и даже счастливо, как на груди Зимина. Страшного человека Зимина…
С другой стороны, Женя прекрасно понимала, что умрет от стыда, хотя бы раз встретившись с ним взглядом. Потому что он знал о ней всё. То, что Женька тщательнейшим образом скрывала от самой себя, знал страшный человек Зимин. И вот за это знание, за то, что был не только свидетелем ее позора, но и его причиной, ненавидела его до смерти. Потому что даже Городинский, которого после вчерашнего язык не поворачивался назвать по имени, знал гораздо меньше, чем Зимин. И пусть Городинский знал, как низко Женька пала. И пусть знал, что на эту жертву она пошла только ради него. Пусть знал ей реальную цену, пусть осуждал, пусть презирал. Но Городинский не знал главного. Городинский не знал самого страшного. Он даже не догадывался, какой восторг, какое несказанное удовольствие Женька получила от своего падения.