Происходящее плохо вписывалось в мое понимание быта, а потому приходилось напрягаться даже по элементарным вопросам. Не ясно было насчет распределения мест и почему кондуктора на перроне, а не ходят по вагонам. Хотя, по правде говоря, особенности пассажирских перевозок меня интересовали мало. Я просто увлеченно рассматривал, как священные египетские жуки катят свои драгоценные шарики. Шарики, совершенно не имеющие цены для меня, но ужасно важные для них, наполняющие их смыслом жизни и жаждой обладания.
Высокомерно паря над процессом загрузки, очень довольный собой, я погладил фигурку внутри своего кармана. И в тот самый момент в моем мозгу раздался еле слышный звук «бзыньк!», похожий на тот, который издает кассовый аппарат, когда открывается его ящичек с деньгами. Кто-то цивилизованный упрекнул меня в высокомерии. Без особого труда я сразу понял, что такой же, как и они, не лучше и не хуже. Только мой шарик не такой габаритный, а покоится на дне моего кармана в виде маленькой бронзовой фигурки. С этой мыслью я отодвинулся почти к самым колесам поезда, давая возможность другим пассажирам свободно волочить свои ценности. Отсчет вагонов велся по местам их соединения, и как только был отсчитан мой, я поднялся по ступенькам за вереницей таких же, как я, пассажиров.
Уже в тамбуре я взглянул в зеркало, находящееся в проеме двери, ведущей в соседний вагон, и мысленный вопрос, как я выгляжу, в панике оборвался. Дело заключалось том, что я не находил себя в зеркале! Люди в отражении спокойно поднимались по ступенькам, заходили в вагон, но меня в отражении не было. Немного дернувшись из стороны в сторону, я пытался найти отклик стекла, но, увы, оно было холодно и неумолимо. Хотя то чувство длилось считанные мгновения, оно было очень неприятным – как будто тебя забыли на окраине цивилизации до такой степени, что ты уже не виден среди остальных людей. Как турист Шредингера, который одновременно и есть – и его нет. Спасительное возвращение моей личности произошло почти сразу, я не видел отражения людей возле меня, и зеркала в проеме двери не было. Не было стекла в двери этого вагона, не было такого же в двери следующего, а я видел не отражения, а людей, заходящих в соседний вагон. Волна облегчения прокатилась по моему мозгу: «Слава всем богам, что в вагоне нет зеркал и стекол! Это вернуло назад мою личность».
Дальнейшее продвижение по вагону не особо меня обрадовало. Дело в том, что по расположению всего содержимого вагоны того пригородного поезда были точь-в-точь похожи на купейные. Но это были только каркасы. Первое, что бросилось в глаза – это полное отсутствие хоть каких-то стекол в дверях и окнах. Также внутри вагонов не было ни единой внутренней двери и ни единой мелочи, определяющей, что это некогда был купейный вагон. Всё было пусто, вернее, выброшено за ненадобностью – всё, кроме самого каркаса, который бережно, с любовью окрасили в жуткий красно-коричневый цвет. Причем закрашены были даже старые бумажные объявления в кармашках на стене. Бодро садящийся в вагон народ размещался по купейным ячейкам, галдел, смеялся и готовился к поездке. Оценив, где ещё остались стекла, я выбрал один из укромных уголков, тихо забился в него и стал ждать своей участи.
Состав – вернее, его обглоданный скелет – наконец тронулся. Не проехав и получаса, я понял, что одет очень легко. Всю имеющуюся в распоряжении одежду я уже натянул, но всё тепло моего тела с легкостью выдувалось прохладой наступающего вечера. Народ, едущий рядом, спокойно достав из своих закромов теплые вещи, натянув на уши дурацкие шапки, громко галдел, со смехом и весельем. Проведя в своем углу часа полтора-два, я понял, что имею все шансы замерзнуть в этом красочном каркасе, медленно едущем в вечер. Я начал интенсивно двигаться, но тепло вагона, как и тепло моего тела, медленно улетучивалось с заходом солнца. Одетый явно не по погоде, садясь в это окрашенное убожество без окон и с открывающимися вручную дверьми, я подверг себя огромному риску, несмотря на всю гениальность своих расчетов. Что бы я ни делал: бегал, делал зарядку или силовые упражнения – тепло продолжало выдуваться, и с каждой минутой становилось только холоднее. Вернувшись в свой дальний угол и закрывшись рюкзаком от ветра, я понял, что это хоть и неизбежный, но самый медленный отток тепла.