Но теперь слова «липли» ко мне сами по себе, всё получалось, понималось и помнилось. Мы договорились с Кирилычем больше не общаться на моем языке, и даже если была необходимость что-либо объяснить, то делалось это только при помощи слов его языка и жестов. С того момента и до момента возвращения назад я только раз или два сказал фразы на своем родном языке. Теперь моя речь была коверканная и сухая, а Кирилыч говорил очень грамотно и без ошибок.
Вместе с изучением иностранного языка продолжалось и мое знакомство с окружающим меня новым миром. Тягости быта и обстановки перестали замечаться после второй недели, влияние фигурки ощущалось углублением всех тех чувств, посетивших меня в первые дни. Но, в отличие от сумбура и шквала эмоций первых дней, теперь всё приобретало завершенность и порядок. После того осознания себя, замерзая в ночном поле, я почувствовал свою ценность. Теперь во мне было твердое ощущение, что время создает на мне все новые и новые грани. С Кирилычем мы разговаривали мало, он не пытался ни узнать что-либо про меня, ни отвлекать, если я вдруг садился на корточки и рассматривал часами какие-нибудь травинки или камешки.
Осенью, уже перед самыми заморозками, я впервые вышел за пределы его участка. Он собирался идти за грибами. Узнав об этом, я очень заинтересовался процессом и решил пойти с ним. Сразу же, когда я покинул границу уже привычной обстановки, родилась масса вопросов. Первый и основной появился, как только мы прошлись вдоль шоссе. Хотя, скорее всего, даже дорогой назвать это было нельзя, она местами слегка угадывалась. Асфальт весь перекошенный сам по себе был сплошь и рядом покрыт ямами, не совместимыми с возможностью автомобильного передвижения. Можно было бы предположить, что ямы – результат массированной бомбежки, проводившейся, как я понимаю, регулярно, если бы не кривизна и неоднородность самой поверхности.
– Что случилось с этой дорогой? – удивленно спросил я.
– Не знаю, она всегда такой была, сколько я себя помню, – равнодушно ответил Кирилыч.
– А почему не переделать на нормальную?
– Никому это не нужно, вот и не переделывают.
– Ездить-то по ней как? – недоумевал я.
– Как-то ездят, там притормозят, там объедут. Я особо не вникал, у меня велосипед, мне проще, – и добавил, указывая пальцем на заросли: – Давай с краю посадки начнем искать грибы.
На востоке от деревни начинались поля, уходившие к горизонту, расчерченные вдоль и поперек лесополосами шириной метров в тридцать. Деревья посадок были уже старые, вперемешку с густо поросшим молодняком и кустарниками. Лесополосы были явно продуктом человеческого вмешательства, потому как разделяли фрагменты поля на ровные квадраты размером около километра. В этом всем мы и начали нелегкие поиски грибов – вернее, того, что в стране Кирилыча называют грибами. В моем понимании грибы – это шампиньоны, лежащие на витрине, беленькие и ровненькие. Еще, возможно, трюфели, хоть я их никогда не пробовал. В лесах у нас каждую осень растет множество съедобных грибов, с ровными округлыми шляпками на коротенькой ножке. И хоть мы их и не едим, имея под боком магазины, но всё же растущие у нас в лесах грибы выглядят так, как им и положено. Тут же грибом назывались бесформенные перепончатые штуковины серого цвета, причем одни из них были съедобные, а другие, с виду такие же, – нет. И ко всему прочему, нужно было хорошенько постараться, чтобы эту мерзость найти.
– Этот съедобный? – спрашивал я у Кирилыча про находку.
– Этот – да, – посмотрев, отвечал тот.
– А вот этот, что я нашел?
– Нет, этот есть нельзя, он ядовитый.
– Но разницы нет! Как ты их отличаешь? – спрашивал я с досадой, потому как чувствовал себя дураком.
– Они немного отличаются, просто нужно привыкнуть. Я иногда тоже сомневаюсь, тогда можно понюхать: те, что хорошие, пахнут по-другому. А самый верный способ проверить – вот такой. —
Кирилыч взял гриб, надкусил краешек, попробовал языком и выплюнул, добавив: – Несъедобные – горькие.
Так мы дальше и пошли. Я каждый гриб нюхал и деловито пробовал на язык. И действительно, те, что пахли приятной свежестью осеннего леса, были с насыщенным грибным вкусом, намного превосходящим известный мне вкус шампиньона. А те, что с запахом болотной сырости, неприятно горчили.