- У меня есть муж и ребенок, - как смогла спокойно проговорила она. – Хотя я и не понимаю, какое это имеет для тебя значение. Работе это не помешает.
- Да при чем здесь работа, Господи! – пробормотал Макаров и отвернулся. По земле в нескольких шагах от него мчалась белка, добежала до дерева и взлетела наверх по стволу, скрывшись в кроне. Алиса тоже проследила за белкой. Секундная пауза, которая позволила ему хоть немного очухаться. И он не имел ни малейшего понятия, как вылезать оттуда, куда загнал себя – все, что бы он ни спросил сейчас, прозвучало бы глупо. По одной-единственной причине – она не простила. У нее нет оснований для прощения. А у него по-прежнему нет права о чем-то просить. Как если бы она не воскресала.
Макаров посмотрел на нее и, больше уже не приближаясь и не позволяя себе никаких эмоций, сказал:
- Я просто хотел знать, все ли у тебя хорошо… Может быть, мне нельзя о таком спрашивать. Если тебе неприятно, больше не стану.
- У меня все хорошо, - кивнула Алиса в подтверждение своих слов. – И мне пора домой.
- Да, конечно… Извини, что выдернул…
- Ты всегда умел настаивать на своем, - грустно улыбнулась Алиса и повернулась, чтобы уходить. – Я постараюсь не задерживать с эскизом.
Она попрощалась и пошла вдоль аллеи, иногда поднимая голову и глядя в небо, и облака ей сегодня казались мостами. Их разрывал ветер и разбрасывал клочьями по голубой глади, так что они больше не могли соединиться.
***
Следующие два дня он провел в странно подвешенном состоянии. Ему нужно было куда-то бежать и что-то делать, но не выходило – просто вдруг оказалось, что некуда и не для чего. Жажда деятельности почти сводила с ума. Он готов был браться за все что угодно, лишь бы не думать.
Контракт в очередной раз сброшен на проверку юристам, хотя «рыбу», состоящую из основных пунктов, они изучили еще до его отъезда. Оставались детали.
Сам Макаров засел за работу, которую ему с большим удовольствием подбрасывал Юра, стенавший, что эта его командировка – как ножом по сердцу. Но даже накопившегося за время отсутствия хватило всего на сутки.
Потом была очередная бессонная ночь – с сигаретами и кофе. С ноутбуком на коленях, который горел ярче ночника, и с наушниками в ушах. Он пытался уйти от себя, но понимал, что уже никуда не денется. И крутил в голове раз за разом их с Алисой разговор в парке, отчаянно собирая воедино все, что разбросал за эти годы.
Сколько их всего было… Двенадцать лет зря…
А рано утром отправился бродить по городу. Пытаясь привести мысли и чувства в порядок, и сознавая, что они давно уже не в порядке и едва ли когда-то будут. Если бы можно было не чувствовать, он, пожалуй, согласился бы. Черт, он даже на лоботомию согласился бы, лишь бы не чувствовать!
Алиса не умерла.
Алиса выжила.
Это действительно она.
И он не сошел с ума.
Повторяя это раз за разом, Макаров все больше убеждался в том, что когда-то в его жизни произошла ошибка. В его жизни и в ее жизни. И как это исправить – одному Богу известно. Должно быть известно. Иначе он не попал бы сюда сейчас, с этим чертовым кораблем!
Почему он не искал ее могилу? Почему так никогда и не пытался узнать, где она похоронена? Почему он жил с этим всю жизнь, но так боялся действительности?
Нет, справедливости ради, порывался. Дважды порывался.
Сначала – по возвращении из Германии. Он тогда ни о чем думать не мог, кроме этого. Увидеть своими глазами, пусть и спустя столько времени. Вроде как удостовериться, что последние дни в Питере не были сном. Тогда снова цвела весна. Третья без Альки. Он почти решился, отправился во Всеволожск, к ее дому. Остановил машину у торца. И просидел, наверное, несколько часов, думая о том, как увидит глаза ее матери. И как услышит от нее точное место. Он смотрел на струи дождя, бегущие по лобовому стеклу, слушал, как из магнитолы орет Led Zeppelin, и выгрызал из себя остатки прошлого, зная наперед, что никогда не сможет этого сделать. Потому что помнил ее только живой – не мертвой. Глаза Любови Михайловны – вот доказательство Алькиной смерти. И ему было страшно видеть эти глаза. Наверное, не хватало мужества и смелости. Не умел идти до конца. И за это ненавидел себя тоже, потому что иначе Алиса была бы жива. Может быть, дело в том, что и любил недостаточно? Не так, как следовало. Не так, как она любила его.