– Я все сделаю так, как ты повелеваешь, мой господин, – да будет мудрость твоя для меня путеводной звездой! – произнес раб-Эфра, склоняя голову. – Когда прикажешь ехать?
– Как то есть когда? – вскричал бен Хазар. – Сейчас! Немедленно!
– Я готов. Мне только нужно спуститься в сокровищницу, мой господин, – да будет она увеличиваться, уменьшаясь!
С этими словами Аарон раб-Эфра покинул комнату размышлений наместника.
И почти весь день бродил бен Хазар по княжеским хоромам, потел, прислушиваясь, выглядывая в окна смотровой башни, откуда не только видны многие улицы Киева, его базарная площадь, но и сверкающая на солнце обнаженной саблей кочевника стремнина Днепра, и Заднепровье на многие мили во все стороны. За ним неотлучно бродили два евнуха, – один молодой, другой пожилой, – исчезая из поля зрения, едва бен Хазар останавливался. Но щелчок пальцами вызывал обоих из небытия, заставляя гнуться в три погибели в ожидании приказа хозяина. А у того приказаний сегодня почти не было, разве что подать холодной воды с добавлением лимонного сока.
Советник раб-Эфра зашел перед уходом вместе с хранителем сокровищ, чтобы доложить о том, что было взято и подтвердить это устами хранителя сокровищ.
При этом раб-Эфра как всегда оставался спокойным и уверенным в себе. С одной стороны, спокойствие – это хорошо; с другой – опасно: вдруг этот караим, рожденный хазаркой, отвергающий Тору, перекинется к врагам наместника и царя Иосифа, их господина, – да будет его мышца крепче дамасской стали! За караимами нужен глаз да глаз. Они и в Итиле не пользуются доверием царя, исполняя лишь малые должности в войске. Недовольство их понятно, но положение их вполне заслуженно, потому что нельзя смешивать колено Израилево с презренными гоями, ибо это грозит исчезновением избранного Всеблагим народа для повелевания другими народами.
Забрав сокровища, раб-Эфра покинул детинец, и бен Хазар с высоты смотровой башни видел, как эти сокровища, уложенные в кожаные мешки, грузили на вьючных лошадей. Затем взгляд бен Хазара равнодушно скользнул по заречным далям, и эти давно знакомые места – знакомые до отвращения – сами собой повернули его мысли на другое. Неужели ему, человеку царских кровей, всю оставшуюся жизнь провести в Киеве, среди варваров, видя их отвратительные рожи, злобные взгляды, каждый день ожидая от них какой-нибудь пакости! «О всеблагой! – взмолился бен Хазар, простирая руки к потолку. – Обрати свой страшный лик на раба своего, снизойди до милости к нему, внуши царственному племяннику моему Иосифу мысль о замене Самуила бен Хазар кем-нибудь другим. Ты видишь – я стар, мне пора на покой, я давно мечтаю посвятить себя молитве и книжным премудростям».
Но с высот не донеслось ни звука, и не было подано никакого знака, принял Всеблагой или нет обращенную к нему молитву. Какие же надо возносить ему молитвы, чтобы он откликнулся на них, как откликнулся когда-то на молитвы Моисея, представ пред ним в образе огненного куста? Однако Моисей, уходя в лучший из миров, так и не поведал о своей тайне.
Глава 11
Солнце еще не перевалило за полдень, когда от причала на правом берегу отвалила речная галера, два десятка гребцов налегли на весла, и судно ходко двинулось наискось к левому берегу Днепра, где течение послабее.
Бен Хазар провожал галеру глазами, пока она не скрылась за поворотом, моля Всемилостивого и Всеблагого, – да будет слава его вечна! – о благоволении к рабам своим. Можно сказать, что часть забот на сегодняшний день сброшена с его, бен Хазара, усталых плеч. И все-таки – что за жизнь такая у него, что ни днем, ни ночью, ни даже в священную субботу нет у него ни минуты покоя! Проклятая жизнь! Проклятые люди! Проклятый племянник Иосиф, уславший своего дядю подальше от священного трона царей Израиля вопреки пророчествам и видениям!
Донесшийся до слуха бен Хазара какой-то шум, возникший где-то за пределами детинца, оторвал его от размышлений. Он остановился, замер, прислушиваясь: похоже на шум огромной толпы…
– Что там? – произнес бен Хазар капризным голосом, ни к кому не обращаясь, но зная, что его слышат. И зная, что слышат именно те, кому положено слышать.