И князь Святослав видел это по хмурым лицам большинства из первых людей города, по их изучающе прищуренным взглядам. Но это его не смущало. Он знал, чем можно растопить эти заскорузлые сердца: золотом и серебром. За них они готовы отдать не только Киев и прочие города хазарам, но и его, князя Киевского, и жену его, и детей. Однако он не собирался сулить им ни золота, ни серебра. Более того, князь никого не упрашивал, говорил твердо, как о деле решенном, бесповоротном.
– Лишь малый срок минул с тех пор, как Русь уничтожила власть козарскую в Киеве, не платит выхода кагану Козарскому, – говорил Святослав, стоя на верхней приступке крыльца, сунув обе руки за кожаный пояс. – За эти месяцы Русь окрепла, взяла под свою руку многие племена, освободив их от тяжкой дани козарской, положив дань умеренную. Мы отбились от печенегов, которых натравливали на нас козары же, показали им, что Русь крепка и ни к кому идти на поклон не намерена. И с вас, посадских, и со смердов мы не берем лишнего, а только то, что потребно для сильной дружины. Теперь, слышно, каган Козарский собирается походом на Русь. Своими силами нам противу козар не выстоять. Посему надумал я отправить послов в земли булгар и угров, других языцев, коих каган Козарский нещадно обирает поборами и натравливает друг на друга, и склонить их к содействию. А еще отправить послов в Царьград к басилевсу ромеев, чтобы прислал воев своих и оружие, как то записано в договоре между Царьградом и Киевом. Но на ромеев, как и на прочих, надеяться нельзя. Надежда у нас одна – на самих себя, на сильное войско. Каждый должен внести свою долю в общее дело. Кто воями, кто своим имением. Нам отступать некуда. Или костьми ляжем, или утвердимся накрепко. А если кто хочет отсидеться, переждать, чем все закончится, так я наперед скажу: для таких людей ничем хорошим подобное не закончится в любом случае – победим мы или проиграем. Так что постановите, други мои, бысть всем заедино, всякого отступника карать смертью лютою. А буде победа за нами, всю добычу поделим, как кто того заслужил. Да низвергнут боги всевышние супротивников наших, аки низвергает хладный ветр желтый лист на волглую землю!
И вече постановило: бысть по сему!
Глава 3
Осень в году 6472-м от сотворения Мира выдалась сухая, без дождей. Урожай жита и всякой овощи выдался хороший, все свезено в амбары, на току во всю идет обмолот. Трава тоже уродилась знатная не только на заливных лугах, но и в степи, близко протянувшей свои владения к Днепру. Сено свезено поближе к жилью, сметано в стога, ждет своего часа. Но и о будущем урожае забывать нельзя. Потому там и сям вышагивают ратаи, налегая на чапиги орала, готовя землю под осенний сев, а вслед за ними идут сеяльщики, бросая зерна прямо в борозду. Земля так закаменела, что едва поддается железному наконечнику орала, оставляющему на ее теле лишь неглубокие борозды. Но даже если не будет дождя еще какое-то время, все равно зерно в ней не пропадет, дождется своего часа. Лучше все-таки, когда все идет одно за другим: посуху – пахота и сев, помокру – дружные всходы, чтобы всякий там жучок-червячок не изгрыз зерно, а мыши и суслики не уволокли его в свои норы. Вот и жрецы загодя начали творить заклинания, пляшут вкруг костров, бьют в бубны, трясут ожерельями из зубов и клыков дикого зверя, приносят жертвы, простирая руки в истовой молитве к Сварог-Небу, где обитают Перун и Дажьбог, которым подвластны ветры буйные и тучи черные, несущие не только молоньи светлые и грома громкие, но и благодатные дожди. И в церкви киевской молят о том же. Как знать, может, и выпросят что…
Пыльная лента дороги тянется средь лесов и полей, оврагов и холмов, мимо пашен и сторожевых засек. Подует ветер со степей хазарских, закружит в танце пыльный вихрь на тоненькой ножке, подхватит сухие листья и рассеет их вместе с пылью по полям и рощам, кинет в лицо ратаю, налегающему на чапиги, до блеска отполированные его руками, споткнется ратай, вытрет рукавом потное лицо, протрет глаза, пошагает дальше, громкими криками погоняя медлительных волов.