– Цо-об! – вскричал ратай густым басом, и ему вторил мальчишеский дискант:
– Цо-бе-еее!
Работа продолжилась. А южнее того места, куда закатывалось на отдых Хорс-Солнце, с полудня начали громоздиться высокие облака, сияя белыми верхушками. Похоже, жрецы старались не зря: Сварог, бог Неба, внял их молениям и пробудил Перуна-Громовержца и Дажьбога, разленившихся от долгого безделья. Не исключено, что и бог ромеев услышал молитвы греческих попов: дело-то святое, общее, а не просто так.
Как бы там ни было, а все обряды, освященные веками, Светозар перед пахотой и севом озимой ржи выполнил загодя. На прошлой неделе, едва народился тонкий серпик месяца, ночью привел на сжатое поле, покрытое колючей стерней, свою жену, наломал березовых веток с еще зеленой листвой, уложил их рядом с пучком оставленных жницами колосьев, заплетенными в косу и украшенными красными лентами в знак благодарности за нынешний урожай. Бросив на ветки волчью шкуру, повалил на нее жену, но не грубо, а аккуратно, подготавливая ее к совокуплению проявлением мужской силы, чтобы, если жена понесет, быть уверенным, что и поле, которое предстояло вспахать и засеять на зиму, тоже совокупившись с ним, с ратаем, с помощью орала, понесет и родит в свой черед тучный колос, наполненный полноценными зернами.
Он, Светозар, сделал все, что надо. И не он один: со всех сторон доносились до него то треск ломаемых веток, то стоны баб, молодых и не очень, рожавших и только собиравшихся родить, и не потому, что не могут не стонать, принимая в свое лоно мужское начало, а потому, что стонать надо обязательно, ибо не бывает так, чтобы одно поле дало урожай, а остальные остались с пустым колосом. Или наоборот. Поэтому чем больше людей обращается к богам, чем громче стонут бабы, тем больше уверенности, что их услышат на небесах.
Потом сидели на волчьей шкуре и ели яйца с ситным хлебом – завершающая часть ритуала, – молча следили за падающими звездами, загадывая желания. И лишь когда на востоке проклюнулась малиновая заря, потянулись парочки в посад тихими тенями, исполнившими свой долг перед природой и богами.
И вот теперь, после долгих трудов подходила к концу земледельческая пора. Останется убрать репу, морковь да капусту. Молодые затем обшарят леса в поисках грибов и ягод, отвезет Светозар в Киев положенную княжескую подать, после чего всю зиму можно сидеть на печи и есть калачи.
Светозар с удовлетворением оглядел свое поле, вздохнул полной грудью: осталось-то всего ничего – десятка два борозд – до дождя вполне управятся. И цепочка, состоящая из людей и быков, продолжила свой вековечный путь, следуя за Солнцем в его неизменном, освещенном богами движении. Шуршала земля, отваливаемая оралом, и ложилась в соседнюю борозду, накрывая брошенное в нее зерно; с треском рвались засохшие стерневые корешки; ходили за ратаями грачи, перелетая с места на место, выклевывая червей и прочую живность, прячущуюся в земле; в соседней рощице шумели малые птахи, собираясь в стаи и готовясь к перелету в полуденные страны.
Неожиданно для сей поздней поры глухим ворчанием дала о себе знать надвигающаяся туча. «Быть теплой осени, – подумал Светозар. – Может, надо бы попозже сеять жито, а то, не дай то боги, выгонит в трубку – пропал урожай. Опять же, если глянуть с другой стороны, желудей сей год много уродило – быть лютой зиме. Вот и поди знай, что боги удумали».
Он шумно выдохнул воздух и еще крепче налег на чапиги.
Упали первые капли дождя. Зашуршало по сухой листве.
– Цоб, дохлятины! – крикнул Светозар, хлестнув прутом волов.
Отрок подхватил, дернув за поводок, пропущенный в железные кольца, закрепленные в носовой перегородке животных. Уставшие волы напряглись, прибавили шагу. От них валил пар, с губ тянулась густая слюна. Оставалось всего два прогона.Глава 4
В княжеских палатах суматоха: рабы и рабыни, прибираясь, мечутся из одной палаты в другую, с важными лицами снуют отроки и отроковицы. Княгиня Ольга, только что вернувшаяся с богослужения из Никольской церкви, сидит на своей половине, слушает прискакавшего вестника от пограничных торков, кочующих в южных пределах Руси: в Киев едет великое посольство каганбека Хазарского.
– А с ним воев, матушка-княгиня, не мене тысячи, а телег – сто, а верблюдов – два ста, а рабов, черных лицом и телом, опять же два ста, а самого посла царя козарского несут в шатре из китайской поволоки, музыканты едут на ослах и дуют в дудки, бьют в бубны, бренчат на лютнях. Через два дня будут в Киеве, матушка-княгиня, – говорил и низко кланялся бритоголовый торк, и кожаные штаны его, и зипун – все мехом внутрь, скрипели и шуршали после каждого поклона, распространяя вонь ни разу не мытого тела.