– Как-то, еще в отрочестве, – повел свой рассказ старшина рыбарей, – пошел я снимать мережи в протоках. Одну снял – нет ничего. Вторую – опять то же самое. Эк, думаю, тятька смеятися почнут: такой, мол, рыбак никудышный выдался. Ладно. Иду к третьей. Слышу, кто-то там, в протоке, возится. И так шибко шумит, так водой плещет, что меня жуть охватила: ноги не идут – да и только. Взмолился я Хорсу: не дай, мол, в напрасную трату, а я тебе в жертву принесу налима. Сказывал Вакула-волхв, что шибко Хорс на налима падок. Ладно. Вытащил засапожник, крадусь. Приподнялся над кустом, глядь – а там дева сидит на бережку, вся такая ладная, волос долгий, но зелен, тело белое, как у той утопленницы, а ног нетути – вместо ног хвост рыбий, как у сома. Сидит, стал быть, держит мою мережу и рыб из нее вынает и выпущает в протоку. И поет тоненьким таким голосом, а про что поет – не поймешь. А я, стал быть, стою, рот раззявил и гляжу на нее во все глаза. И тут подо мной сухая ветка тресь – дева вздрогнула, увидела меня и нырь в протоку-то, да хвостом так шибко ударила по воде, аж до меня брызги достали. И кто-то как захохочет у меня за спиной, да таким хриплым голосом, таким страшным, что у меня по коже мураши забегали. Оглянулся я – а средь кустов краснотала старик огромный стоит, весь волосом покрыт, борода белая, лохматая, брови, что твоя длань, а из-под них глаза сверкают. Я от страху-то присел и глаза закрыл. От страху-то. Да-а. А когда очухался – нет никого, будто и не было.
И рассказчик покачал головой, точно и сам сомневался, что такое чудо с ним когда-то приключилось.
– Это тебе еще повезло, – заговорил старый рыбак с седой бороденкой и голым черепом. – У нас в деревне вот так же пошел отрок мережи проверять, пошел и не вернулся. Нашли на другой день – мертвый и весь в синяках. А синяки-то не простые, а от поцелуев русалочьих. Зацеловала отрока, стал быть, до смерти, а душу ево с собой под воду утащила.
И все притихли, прислушиваясь, как на отмели время от времени бьет хвостом рыба. А может, и не рыба, а кто-то еще. И губы у многих зашевелились, творя молитву, и руки потянулись к оберегам, весящим на шее. У каждого свой оберег: у кого рыбья кость, у кого искусно вырезанная из дерева страшная голова неведомого чудища, чтобы отпугивала других чудищ, у кого зубы волка, медведя или барса.
– Княже, – прервал тишину отрок. – Матушка-княгиня ждут тебя. – И добавил для пущей убедительности: – Будут гневаться.
Святослав усмехнулся, однако поднялся на ноги, поблагодарил рыбарей:
– И за рыбалку, и за уху благодарствую. Да помогут вам боги.
– И тебе, княже! И тебе! И матушке твоей! – загалдели рыбари.
Князь спустился к воде, где ждал его челнок и перевозчик, пропустил вперед отрока, оттолкнул челн и вскочил в него на ходу, не замочив сапог.
Глава 6
Три иудея вошли в стольную палату княжеских хором и остановились при входе, привыкая к полумраку.
Свет из окон, расцвеченных греческими стеклами, и горящие свечи в бронзовых шандалах скупо освещают палату, в дальнем конце которой на золоченом стуле сидит князь киевский Святослав… в белых портах и рубахе, подпоясанной красным кушаком. По бокам от него стоят два отрока в собольих шапках, в парчовых кафтанах и штанах, в красных сапожках на высоком каблуке. В руках держат обнаженные мечи. Отроки куда наряднее своего князя.
Вдоль стен, на широких лавках, покрытых аксамитом, сидят первейшие люди Киева и представители близлежащих племен, по случаю оказавшиеся в стольном граде, одетые весьма просто. Среди них выделяются хорезмийцы своими шелковыми халатами и чалмами, союзные Руси бородатые, но бритоголовые торки в греческих долгополых кафтанах из синей шерсти, широких штанах и красных сапогах, лесные финны в накидках из волчьих шкур, могучие воеводы варяжских дружин в кожаных безрукавках с медными бляхами на груди. Да и то сказать: не на праздник собрались, а для разговора с послами врага своего, каганбека Хазарского.
Послы приблизились к князю Святославу и остановились в пяти шагах – там, где обрывалась красная ковровая дорожка и лежал широкий персидский малиновый ковер. Впереди выступал грузный седобородый иудей с длинными завитыми прядями волос, спадающих на лоснящиеся щеки. На нем парчовый халат, затканный золотом, перетянутый шелковым поясом с золотыми подвесками, на шее массивная золотая цепь, на голове плоская шапочка, расшитая золотой нитью. На полшага от него отставали двое иудеев помоложе, с черными нестриженными бородами, в парче, затканной серебром.
– Приветствуем тебя, каган-урус, – произнес посол по-русски, сильно грассируя, точно во рту держал горячий уголь, и слегка склонил голову.