Святослава в крепости не оказалось: не вернулся из похода. Пока приезжие приводили себя в порядок, мылись в бане, затем устраивались в отведенных помещениях, прискакал князь с малой дружиной. Он вошел в большую палату со сводчатым потолком, в которой горели жаровни и факелы, наполняя палату дымом, и Малуша его не узнала. Перед нею и княгиней Ольгой стоял уже не отрок, но муж, с пробивающимися усами и русой бородкой, совсем не похожий на того юного отрока, каким Малуша его помнила. Впрочем, и сам Святослав, когда княгиня, показав в ее сторону рукой, произнесла: «А ее ты узнаешь?», с изумлением глянул на Малушу: так она повзрослела и похорошела за годы разлуки. И не знали они в те мгновения встречи, что княгиня Ольга давно решила их судьбу, и теперь лишь наблюдала за ними, как отнесутся друг к другу.
Святослав шагнул к Малуше, взял за руку, спросил:
– Неужто ты и есть та маленькая Малуша? Даже не верится.
Она смутилась, вспыхнула факелом, потупилась, не зная, что сказать.
Лишь за праздничным столом княгина оповестила о своем решении, и оба встретили его как должное и неизбежное. Однако, даже став женой Святослава и родив ему трех сыновей, Малуша продолжала испытывать такое чувство, будто заняла чужое место, и вот-вот придет та, которая станет настоящей княжной киевской. Может, все оттого, что в Киеве живет ее свекровь, княгиня Ольга, властная, решительная, способная на любой поступок, даже самый жестокий, ради сохранения власти и единства подвластных ей земель и племен.
– Я глупая, – шептала Малуша, гладя голову Святослава своими мягкими ладонями, от которых пахло молоком и детьми, – но если тебе нужна моя жизнь, я готова отдать ее хоть сейчас, лишь бы тебе было хорошо и покойно.
– Мне с тобой и так хорошо и покойно, а боле ничего от тебя и не надобно, – ответил Святослав, прижимая к себе все еще стройный стан Малуши.
– А ты не ходи с ратью-то в дальние земли, – шептала Малуша, целуя обритую голову мужа. – А то убьют тебя, не дай бог. Пущай воевода Свенельд идет. Ему что? Ему лишь бы ратоборствовать, лишь бы убивать кого. А у них, убиенных-то на поле брани, матери есть, жены, детишки малые. Каково им-то, сирым, без кормильца? А я тебе еще рожу… сына. Или дочку, чтобы услаждала взгляд твой своею красотой, а слух – ласковыми речами.
Скрипнула дверь, и в палату вплыла княгиня Ольга.
Малуша с испугом отшатнулась от Святослава, вспыхнула маковым цветом, точно застали ее за чем-то непристойным, с испугом глянула на неподвижное лицо княгини и, едва разжались объятия князя, выскользнула из палаты.
Княгиня Ольга молча подошла к сыну, села напротив, прямая и величественная.
– Тебе предстоят суровые испытания, сын мой, – заговорила она, встретившись с ожидающим взглядом синих глаз Святослава, заговорила, как всегда, без всяких околичностей, сразу же переходя к делу. – И кто знает, что ждет тебя впереди. Послушай совета своей матери, которая прожила долгую жизнь. Я много дум передумала, со многими мудрыми людьми встречалась, всегда внимательно их слушала и ни одного умного совета не отвергла, если он шел на пользу нашему роду и нашей отчине. И тебе, мой сын, я хочу дать совет. Выслушай меня.
– Я слушаю тебя, мать, давшая мне жизнь, – склонил свою голову князь Святослав, и прядь волос из темени пала ему на лоб.
Княгиня кивнула головой в знак признательности и заговорила, стараясь придать своим словам теплоту и убежденность:
– Ты знаешь, что я и многие киевляне с радостью и благодарностью восприяли благодетельную веру ромейскую. Ты не можешь отрицать, что из твоей дружины христиане наиболее верные и искусные воины и слуги. Твой отец собирался креститься, но смерть помешала ему сделать этот шаг, и я боюсь, что сейчас он мучится в аду за свое промедление. Если и ты утвердишься в вере истинной Иисуса Христа, принявшего за нас смертные муки, то и все вои твои, все племена и языци земли русской мало-помалу примут эту веру и тем самым укрепят и распространят власть кагана Киевского. Настал тот час, когда ты, сын мой единственный, должен сделать решительный шаг по пути божьей благодати и повести за собой всю Русь.