— Люди есть люди, — заговорил Святослав, не приняв возвышенного тона собеседника, подготовленный к подобному разговору долгими спорами со Свиридисом. — Одни ищут правды словом, другие мечом, третьи и тем и другим. Может, есть и еще какие способы, но мне они не ведомы. Ты прав, патрикий: богов на небе много. Иногда не знаешь, кому молиться в том или ином случае. Что как обидишь другого бога своей молитвой, который волею Хорса расширил свои владения на небе и на земле? Не всегда жрецы и волхвы узнают об этих переменах. И чем громче возносят молитвы к тому, кто лишился своих прав, тем хуже для нас, смертных. Но, мыслю я, так повелось среди богов, чтобы человек сам искал понимания их воли. Через понимание этой воли он приходит к пониманию всего сущего.
— Что ж, может, ты и прав, князь Святослав, — решил закончить этот опасный разговор Калакир. — Действительно, ни один смертный не знает, что думают боги. Остается лишь возносить к ним молитвы, уповая на их милость к нам, грешным, ибо мы есть слепцы, идущие по краю пропасти.
И долго они ворочались каждый в своем углу, растревоженные смутными мыслями, не способными охватить огромный мир, населенный неведомыми богами и таинственными существами, от доброго расположения которых каждый из них зависит от самого рождения до смерти. А может быть, и после нее. И неоткуда узнать те немногие, но самые нужные слова, угодные и тем, кто владеет небом, и тем, кто таится в земных недрах, в воде и прочих стихиях.
Едва наступило утро, Святослав отправил к матери-княгине Ольге гонца с поручением, чтобы собрала не менее сорока повозок и тайно отправила их по правому берегу Днепра, а те повозки забрали бы ромейское золото и оружие и под надежной охраной отвезли в Вышгород; и что посланник басилевса не поедет в Киев, а вернется восвояси, чтобы про его посольство не прознали лазутчики и соглядатаи каганбека Хазарского. А он сам, Святослав, будет в Киеве вскоре же, как только будут заперты ворота Вышгорода, принявшие тайный дар Басилевса Никифора.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА 1
Вечерело. Солнце недвижимо висело над покрытыми лесом холмами, подернутыми голубой дымкой. В его лучах золотились и рдели леса низинного левобережья, желтели сжатые поля, сверкала под свежим ветром стремнина реки, а по ней, хватая ветер полной грудью белоснежных парусов, подвигались встреч течению четыре купеческих ладьи, и мерно, в помощь ветру, поднимались и опускались двуручные весла. В прозрачном воздухе далеко разносились перестук кузнечных молотов на Подоле, мычанье коров, бредущих с пастбища, крики рыбаков, тянущих сети по отмелям левобережья, перекличка крепостной стражи и мерный перезвон колоколов церкви Николая Чудотворца, созывающий христиан на вечернюю молитву.
Княгиня Ольга стояла у высокого стрельчатого окна, откуда видны голубые церковные купола, слушала перезвон колоколов, шептала молитву, не вникая в ее смысл: голова была занята совсем другими мыслями. Едва звон затих, она перекрестилась троекратно, прикрыла окно, вернулась к столу и, ни на кого не глядя, села на стул с резной спинкой, подобрав подол длинного белого платья с высоким цесарским воротом, расшитое голубыми и синими шелками — под цвет глаз княгини. Ее светлые волосы, еще не тронутые сединой, заплетены в толстую косу, уложенную на голове короной; лицо чистое, белое, слегка подрумяненное. Княгиня Ольга еще хороша собой, стройна и величава, но годы суровых испытаний сделали ее лицо неподвижным и надменным, взгляд голубых глаз строгим и пристальным.