— Дня через два, сказывают, — переступил отрок с ноги на ногу и оглянулся на правый берег, на стены и башни города, точно княгиня могла видеть и слышать его разговор с князем.
— Ништо, успеется. Помогай давай! Чего стоишь?
Отрок с удовольствием ухватился обеими руками за толстую пеньковую веревку и потянул вместе со всеми тяжелую сеть, медленно и неохотно выползающую на песчаный берег. Уже показалась мотня, а в ней вода бурлит от множества спин и хвостов, больших и малых, над нею мечутся чайки с заполошными криками, кидаются вниз, выхватывают рыбешку, дерутся.
Рыбу разделили: что в княжеские хоромы, что рыбарям, что на продажу, а что и на уху.
Тут же, на берегу, развели костры, повесили над ними бронзовые казаны походные, налили в них воду. Для навара покидали в казаны всякую мелочь: пескарей, ершей, костлявых головлей, уклейку и всякую другую без разбора. Туда же бросили пучки дикого лука. Едва варево вытолкнуло на поверхность золотистый жир, рыбешку выловили из казанов и выбросили на съеденье птицам. Затем в ход пошли караси, плотва и окуни. И эти, отдав свой жир, пошли на корм птицам и всякой нечести: русалкам, водяным — владыкам подводного мира, чтобы не мешали ловле, не хватали за ноги, не утаскивали в пучину, не пугали рыбу. И уж под конец дошла очередь до стерляди.
По всему берегу растекался сладостный дух вареной рыбы, да такой, что у рыбарей слюньки текли, но даже князь не смел подгонять чародеев рыбьего варева, которые ходили от казана к казану с большими деревянными ложками, пробовали уху на вкус и соль, в полголоса перекидываясь словами, в которых были сокрыты тайны их ремесла, передаваемые из поколения в поколение. Наконец старшина, отпробовав ухи в последний раз, солидно кивнул головой и, обратившись к князю Святославу и протянув ему большую ложку с ухой, предложил:
— Отпробуй и ты, княже. Едал ли ты такую в краях северных?
Святослав взял ложку, шумно втянул в себя обжигающую юшку, похвалил:
— Знатная уха получилась, северной красной рыбе не уступит ни вкусом, ни запахом.
И остаток плеснул себе за спину, чтобы и боги смогли попробовать варева.
После этого все уселись вокруг казанов и принялись есть, степенно таская деревянными ложками пахучую наваристую юшку, заедая ее ситным хлебом. И когда юшка закончилась, дошла очередь и до стерляжьих хвостов. Первая стерлядка — князю. Далее — по старшинству. Остатки — богам.
Потом пошли байки: и кто какую рыбу лавливал, и в какое время года и дня, и с какими чудесами встречался у воды, и какие заговоры надо знать, чтобы удача сопутствовала рыбаку, и какими словами воздавать хвалу подводному богу Нептуну и его подводным же слугам, чтобы и в другой раз сопутствовала рыбаку удача.
— Как-то, еще в отрочестве, — повел свой рассказ старшина рыбарей, — пошел я снимать мережи в протоках. Одну снял — нет ничего. Вторую — опять то же самое. Эк, думаю, тятька смеятися почнут: такой, мол, рыбак никудышный выдался. Ладно. Иду к третьей. Слышу, кто-то там, в протоке, возится. И так шибко шумит, так водой плещет, что меня жуть охватила: ноги не идут — да и только. Взмолился я Хорсу: не дай, мол, в напрасную трату, а я тебе в жертву принесу налима. Сказывал Вакула-волхв, что шибко Хорс на налима падок. Ладно. Вытащил засапожник, крадусь. Приподнялся над кустом, глядь — а там дева сидит на бережку, вся такая ладная, волос долгий, но зелен, тело белое, как у той утопленницы, а ног нетути — вместо ног хвост рыбий, как у сома. Сидит, стал быть, держит мою мережу и рыб из нее вынает и выпущает в протоку. И поет тоненьким таким голосом, а про что поет — не поймешь. А я, стал быть, стою, рот раззявил и гляжу на нее во все глаза. И тут подо мной сухая ветка тресь — дева вздрогнула, увидела меня и нырь в протоку-то, да хвостом так шибко ударила по воде, аж до меня брызги достали. И кто-то как захохочет у меня за спиной, да таким хриплым голосом, таким страшным, что у меня по коже мураши забегали. Оглянулся я — а средь кустов краснотала старик огромный стоит, весь волосом покрыт, борода белая, лохматая, брови, что твоя длань, а из-под них глаза сверкают. Я от страху-то присел и глаза закрыл. От страху-то. Да-а. А когда очухался — нет никого, будто и не было.
И рассказчик покачал головой, точно и сам сомневался, что такое чудо с ним когда-то приключилось.
— Это тебе еще повезло, — заговорил старый рыбак с седой бороденкой и голым черепом. — У нас в деревне вот так же пошел отрок мережи проверять, пошел и не вернулся. Нашли на другой день — мертвый и весь в синяках. А синяки-то не простые, а от поцелуев русалочьих. Зацеловала отрока, стал быть, до смерти, а душу ево с собой под воду утащила.