— Оля? — спросил он.
А у Ольги отчего-то вдруг защипало в носу.
— Здравствуй, что ли? — сказал Артемьев, все еще улыбаясь и заглядывая ей в лицо, для чего ему пришлось чуть склонить голову. — Посмотреть пришла?
Ольга только кивнула ему, не найдя в себе силы что-нибудь сказать. Артемьев принял у нее плащ, сам сдал его, потом обнял ее одной рукой за плечи и повел к лестнице, и рука его была теплой и мягкой.
На лестничном марше Ольга вдруг остановилась. Артемьев сказал:
— Идем, идем, доченька. Сейчас там не до нас. Сейчас они начнут, а мы с тобой по телевизору посмотрим. Пойдем. Недавно забегала Наталья, — просто сказал он. — И я теперь знаю, что ты…
— Да, теперь я там не живу, — помогла Ольга ему.
Артемьев ничего не ответил. Тем временем они поднялись на второй этаж, где располагались операционные. Справа и слева глухие двери с красными плафонами наверху. Все они были плотно закрыты, кроме одной. Проходя мимо, Ольга видела операционных сестер, санитарок; пахло кварцем — операционная готовилась. В глубине коридора, у самого торцового окна, сгрудились вокруг высокого врача студенты. Это было сразу заметно — студенты. Врач объяснял им лекционным голосом характер заболевания и особенности предстоящей операции.
В операционную тянулись шланги телевизионной аппаратуры. Ординаторская, дверь в которую была открыта, битком набита народом. Ольга, погруженная в свои переживания, отметила, что больные в голубых фланелевых пижамах тоже встревожены, взвинчены и стараются держаться поближе к ординаторской палате, в которой, видимо, находился мальчик.
Артемьев провел ее в кабинет профессора — в самом конце коридора. Там он пододвинул кресло к телевизору, спросил, умеет ли она включать его, потом пододвинул кресло и для себя. Она села, сел и Артемьев — на секунду, чтобы примериться. Подвижным был этот полный рыхлый человек. Но неожиданно он затих, замедлил ритм, в котором привык жить, задумался, и Ольга догадалась, что он что-то собирается ей сказать.
И она обернула к нему свое поблекшее измученное лицо. Но Артемьев шумно всей грудью вздохнул и сказал:
— Посиди. Я пойду туда, а то искать начнут. Потом приду. Мне нужно с тобой поговорить.
— Хорошо, — ответила Ольга.
Это странное было чувство, которое овладело Ольгой, когда она осталась одна. Мягкий ковер под ногами, мягкое удобное кресло, мягкая обитая дверь заглушали все звуки госпиталя, и только в раскрытое окно доносился сырой шорох заканчивающегося сентября. А где-то рядом, всего в нескольких шагах, работала, волновалась по поводу, совсем не относящемуся к Ольгиному пребыванию на земле, ее мать. Мама.
Телекамеры показывали только операционное поле, инструменты, руки хирургов. Иногда на экране возникала широкая, заслонявшая все, спина. Но ненадолго, и опять руки и операционное поле. Только на несколько секунд появилась надпись: «Перикардэктомия, оператор Меньшенин И. М., ассистенты Торпичев Л. Я., Волкова М. С.» Ольга не сразу догадалась, что Волкова М. С. — это и есть ее мать.
Она сейчас находилась за многими стенами отсюда и не знала о том, что Ольга будет смотреть на ее работу.
Потом, когда началась операция, Ольга сразу узнала руки матери. Они проворно убирали кровь, четко накладывали лигатуру — раз-раз, и узелок, и кончики подхвачены уже другой парой рук — кругленьких, короткопалых, и пальцы рук Марии Сергеевны были так подобраны, так согласованы и тем самым красивы, что Ольга невольно залюбовалась ими. Но оператор шел дальше, рана становилась больше, и спина его все чаще закрывала операционное поле. Потом хирург что-то показывал своим ассистентам, и на мгновение камера схватила лицо Марии Сергеевны в маске. Только глаза — внимательные, большие и темные — такими Ольга никогда их не видела. То, что в материнских глазах относилось к ней, к Ольге, было совсем другим, точно это смотрел другой человек. «Значит, я никогда ее и не видела, — подумала Ольга. — Наверно, и отца я не видела еще».
Чувство утраты, что ли, овладело ею настолько, что она даже на некоторое время перестала замечать, что происходило в операционной. А когда снова стала отчетливо все видеть, то на экране опять возникло лицо матери. «До чего же она красива, — подумала Ольга. — И, наверно, любить такую женщину — счастье. И такой быть — счастье».