Может быть, это длилось недолго, но никогда еще генерал Волков не испытывал такого ощущения полноты жизни, все здесь было — и осознанная радость, что увидел и узнал этих людей, и тоска оттого, что ему уже нельзя там с ними — и что теперь не скоро судьба сведет его лицом к лицу с Курашевым, с Поплавским, этим странным так и оставшимся не разгаданным капитаном. Для Волкова они перестали быть только офицерами — капитанами, майорами, полковниками. И ему было необходимо, чтобы они сами увидели в нем не только генерала, заместителя командующего, человека, уважать которого положено по уставу и по традиции, а именно его, Волкова, и сами не видели бы себя в его глазах только офицерами без имени.
«Ну, — усмехнулся Волков, — Артемьев будет доволен».
А самолет уже подходил к побережью, и далеко внизу и впереди в голубоватом мареве мерцал материк…
Ребята Поплавского выдержали. Выдержали у него на глазах и при его участии. Теперь ему, генералу Волкову, предстояло выдержать свое — ответить за происшедшее и отстоять будущее. Но хоть это и не представлялось ему легким, он не испытывал тягости. «Но об этом потом, ладно, — усмехнулся генерал про себя. — Скоро буду дома». Волков никогда не предупреждал о своем возвращении. Он никогда и не скрывал его — просто не бывал обеспокоен соображениями о том, что именно там и волнуются за него по-настоящему, и именно там по-настоящему ждут его. И сегодня ни Мария, ни девочки не знают, что он уже летит… Но она догадается. Безусловно. Странны они, эти женщины. Есть в них, в самых их золотых потемках что-то такое: вдруг приходит момент — обычное ожидание сменяется тоской, а потом молниеносной уверенностью: ожидание окончилось, сейчас он будет здесь. Так говорила ему Мария, и говорила не раз, светя на него в полумраке спальни горячими влажными глазами с бледного, чуть смугловатого лица. Он иначе женщин и не понимал, только так. А это означало, что знал всю жизнь только одну — Марию. До Марии знал одну — вспоминать не хотелось. Не то, чтобы противно, не то, чтобы не чисто было, а как-то не так…
У Поплавского в штабе он видел женщину — жену Курашева. Волков уже готов был сказать ей то, что не раз говорил прежде женам других летчиков, которые не возвращались дольше, чем мог им позволить запас горючего в баках или смысл задания. Он говорил такие слова искренне и трудно, хотя заранее знал, что скажет.
Но там, в штабе Поплавского, взглянув в строгое, замкнутое, какое-то северное лицо высокой женщины в сапогах и в кожаной летной куртке, не решился. Почувствовал что-то такое, словно не имел права говорить ей готовые для себя слова. Может быть, это произошло оттого, что теперь все, что имело отношение к Поплавскому, Волков видел иначе — не чужим, занимающим только ум, а не сердце. По сейчас, когда Волков думал о своем доме с неизвестной для него самого долго скрываемой нежностью, в которой ожили и шелест деревьев, и блеск глаз Марии, и тонкая поступь Натальи, и ее хитрые и гордые холодноватые глаза, и какая-то так и не разгаданная им боль в лице Ольги, облик Курашевой вдруг помешал ему думать о доме так спокойно. Он встревожился. Не сама Курашева мешала ему, Волков не умел жить, если не мог назвать четко и ясно то, что знал или то, что чувствовал. Сейчас именно так и происходило.
Встречал Волкова и сопровождавших его офицеров штаба армии генерал Артемьев.
Радостно было Волкову увидеть знакомое доброе и мягкое лицо Анатолия Ивановича и всю его такую не генеральскую фигуру. Анатолий Иванович улыбнулся Волкову толстыми в морщинках губами. Подержал его взгляд своими светлыми глазами и пока все, кто прилетел с Волковым, спускались вниз по невысокому трапу из брюхатой машины, стоял, здоровался, протягивая каждому теплую и мягкую стариковскую руку.
Волков остановился рядом с ним, пока не прошли офицеры и экипаж.
Анатолий Иванович пожал руку и командиру корабля Чулкову и сказал:
— Спасибо, майор, за генерала.
Волков подумал, что скажи такие слова командиру корабля он сам, Чулков ответил бы: «Служу Советскому…» или что-нибудь подобное. Но здесь маленький Чулков застенчиво, но по-домашнему улыбнулся Артемьеву, склонив набок свою маленькую голову с редкими светлыми волосами.