Все молчали некоторое время. И Волков вдруг вспомнил Поплавского и понял, почему вспомнил: там, ночью, на аэродроме, Поплавский не договаривал, видя в нем, Волкове, так же как они сейчас в маршале видели, человека, от которого зависит ясность в душе.
— А вообще… его следовало бы сбить. Комплексом, — после того, как они остались вдвоем, сказал маршал. — Я все время думаю — надо было проучить наглецов. Сбить уверенность в безнаказанности.
— Если бы их машина пошла хотя бы немного западнее, — сказал Волков хрипло, — я бы так и сделал.
Указка замерла в руках маршала. Он зорко поглядел на Волкова и усмехнулся уже совсем открыто.
Они еще долго говорили о делах. И маршал сказал:
— Я привез орден твоему летчику и майорские погоны. И выговор командиру его — Поплавскому.
— Это значит и мне, — сказал Волков.
— Значит и тебе, — тихо согласился маршал. — А ты привык ордена получать?
Это маршал произнес с веселой, грубоватой злостью. Но тут же, помолчав, добавил:
— То же самое я отношу и к себе, Волков.
Волков не знал, что маршал подумал в эту минуту: «Нет, все правильно. И хорошо, что у них здесь хватило выдержки. А что им трудно пришлось — на то и военная служба». И маршал вспомнил один эпизод из первых месяцев Великой Отечественной войны.
Это было в штабе войск Западного направления. Он, тогда еще полковник — с четырьмя шпалами на голубых петлицах, — подготовив все к перебазированию остатков своей авиадивизии далее в глубь территории страны, пришел доложить об этом командованию.
Посередине широкого и низкого помещения стоял, широко расставив ноги, незнакомый ему военный. Он стоял спиной к двери, в которую вошел полковник, и, видимо, только что кончил говорить и смотрел теперь на карту с последними данными оперативной обстановки, прикрепленную к школьной доске, и рука его, которой он упирался в бок, сжимала короткую, как штык, указку.
А по краям у стола сидели другие военные. Было так тихо, что полковник, войдя, услышал тревожный стук собственного сердца.
Скрипнув сапогами, военный обернулся на его шаги. И его глубоко посаженные глаза стриганули вошедшего из-под высокого лба.
— Вы чем располагаете и как сможете прикрыть отход войск армии? Отход начнется на рассвете.
— У меня сорок две машины, — сказал полковник. Он начал громко, но была тишина. И он понизил голос: — Чайки, Ил-шестнадцатые, эскадрилья Ил-вторых.
— Сколько? — резко перебил его военный. — Знаю я эти ваши эскадрильи. Сколько Илов?
— Двенадцать…
Военный круто повернулся к карте, указка со стуком уперлась в нее. И чуть отклонившись назад, чтобы полковник мог видеть, куда он показывает, сказал так же резко и отрывисто, точно испытывал личную неприязнь к полковнику.
— С рассветом Илы — сюда. Прикройте их всеми средствами. И — сюда.
— Если уйдут войска, аэродром останется голым, — поколебавшись, сказал полковник: — До передовой две тысячи метров.
— Роту автоматчиков, взвод «сорокапяток» ему, — не обращаясь ни к кому, сказал военный.
Из глубины комнаты, откуда-то из-за плеча полковника, донеслось: «Слушаюсь». И тотчас сзади раздались четкие легкие шаги, открылась и закрылась дверь.
— Работать до конца, — сказал военный.
Не надо было объяснять — что такое до конца. Для того чтобы ушли части армии — то, что осталось, и то, что пробилось к ней из окружения, должна лечь костьми и крыльями его авиадивизия, а вернее и точнее, что оставалось от нее после двух месяцев войны.