На исходе третьих бесконечных суток, в сотый раз щупая пульс, она ощутила под пальцами упругие четкие толчки. Артериальное и венозное давление тоже было близко к норме. И только сейчас она поняла: Коля будет жить. Она поднялась с того места, где просидела столько времени. Палата поплыла перед ее глазами, и ей пришлось даже опереться о стену.
— Что с вами, доктор? — тревожно спросила сестра, и голос дошел до Марии Сергеевны издалека — точно из другой жизни. А она улыбалась виновато, и радостно, и беспомощно. Потом она сказала:
— Все в порядке, все в порядке. Скажите профессору — аритмия кончилась. И венозное давление почти нормальное.
Она подумала, что лучше сказать это Меньшенину самой, но не могла заставить себя уйти отсюда, повернуться спиной к мальчику, словно от этого зависело его состояние. Она так и стояла, прислонившись плечом к стене. И услышала торопливые тяжелые шаги профессора; он почти бежал.
Когда все кончилось, когда он убедился сам, он повернулся лицом к Марии Сергеевне. По-прежнему глубоко под громадным голым лбом холодным светом светили его глаза, и ничто в лице его не подобрело, и так же он был грузен и сутул, и голова словно без шеи крепко сидела на его плечах.
«Что я буду делать, — подумала она, — когда он уедет. А ведь он скоро уедет». Она улыбнулась Меньшенину все той же беспомощной и счастливой улыбкой.
— Я рад, — сказал он, — что судьба свела меня с вами, Мария Сергеевна.
Мария Сергеевна не знала, что ответить ему. Никогда никто не говорил ей таких слов и так весомо и просто. И это было похоже на прощание. Она понимала, что если он сейчас уйдет, а он должен будет уйти, она никогда, ни за что не сможет заговорить с ним вновь. Не женщина говорила и болела в ней. Одно мгновение вместило так много, что она даже удивилась — она была горда, что была нужна ему, ей было грустно, что это уже не повторится, горько, что никогда не слышала и не переживала такого с Волковым, и еще она успела подумать, что вот и началась наконец ее зрелость и больше нет возврата для нее к той беспечности и легкости, с которой она прожила столько лет. И жалость, отчего это не произошло прежде, и короткое, острое, как внезапная боль, понимание Ольги. Все это поняла и перечувствовала Мария Сергеевна в одно мгновение, а может быть, давно в ее душе было это, и только сейчас она все осознала. Она еще подумала, что зрелость, должно быть, и начинается с того, что человек умеет называть своим именем все, что происходит с ним…
Меньшенин остался в палате, а Мария Сергеевна медленно пошла в ординаторскую. Ей дали крепкого чая, она пила его, держа чашку обеими руками, с наслаждением ощущая тепло, точно солдат после долгого и трудного перехода.
Потом она увидела перед собой полковника Скворцова. Тот давно, видимо, стоял перед ней и, может быть, даже окликал ее. Она подняла на него глаза. И участливо, как больной, смиряя свой веселый басок, он сказал:
— Звонили по поручению вашего супруга, Мария Сергеевна. Кажется, у вас высокий гость. Если я не перепутал — Алексей Семенович.
«Алексей Семенович», — почти вслух пыталась она вспомнить и не смогла. Скворцов пожал плечами: мол, передал, что просили, не взыщите…
Только у порога ординаторской ее осенило — маршал… Она теперь твердо была уверена — это приехал маршал.
«Ну и бог с ним, — подумала она. — Маршал так маршал, и хорошо, что я увижу их вдвоем — Мишу и Меньшенина».
Возле операционной палаты она остановилась. Ждать пришлось недолго. Меньшенин вышел и увидел ее.
— Профессор… — сказала Мария Сергеевна.
Но той радости, которая волной захлестывала ее, когда возвращался Волков, у нее не было. Марию Сергеевну словно захватили врасплох — что-то еще не готово, что-то очень неясно. Она еще не знала слов, которые скажет мужу про Ольгу. И когда спускалась по лестнице чужого госпиталя, в котором она проработала пять дней, как пять лет, а потом медленно брела по крохотным, словно в кукольном городе, госпитальным аллеям, зябко стискивая у горла пальто рукой в замшевой перчатке, она поняла, почему в ее душе нет слов для него: изменилась. Она сама изменилась. А его, Волкова, не было все это время.