Володя молчал.
Она спросила:
— Что, Михаил Иванович — на даче? Мы на дачу едем…
— Да, — односложно ответил Володя.
— Тогда я должна заехать домой. Надо предупредить Полю, что мы уехали, переодеться.
Но дома Поля сказала, что звонил Волков. Что он просил приготовить ей черное платье, что ни о чем не надо хлопотать. Только пусть Мария Сергеевна едет скорей. И пусть возьмет девочек. Поля не произнесла этого слова «девочек». Она сказала «Наталью», «пусть возьмет Наталью». И можно было подумать, что Волков знал об уходе Ольги. Но он не мог этого знать, просто у Поли не повернулся язык. Мария Сергеевна долго и с удовольствием принимала ванну. Потом она, растирая плечи и грудь махровым полотенцем, вдруг загляделась на себя в зеркало, рассматривала платье — то самое, черное, открывающее шею, с тонким норковым мехом на манжетиках. И не надела его. Она вспомнила, что там, на даче, есть одежда. Там есть английский черно-серый костюм. И она надела спортивные брюки и замшевую куртку. А к тому времени волосы ее, подстриженные коротко, по-мальчишески, высохли. Причесываясь, Мария Сергеевна заметила сединки. Помедлила, усмехнулась: когда Волков уезжал, их не было. И какая-то спокойная просторная тишина входила в ее душу, словно свет от желтой листвы тополей, что едва слышно шуршали за распахнутым окном ее комнаты.
Сбегая к машине, она подумала: еще несколько дней назад надела бы то, что просил Волков — было бы кстати, а сейчас — нет. И он, наверно, обидится. Обидится, пока не поймет.
— А как же Наташа? — торопливо спросила Поля вдогонку.
— Если захочет, пусть на автобусе приезжает, — сказала Мария Сергеевна. — Он останавливается в ста метрах от ворот.
…Маршал, поцеловав руку Марии Сергеевны и еще держа ее сухими энергичными пальцами, с коротким изумлением и с явным удовольствием поглядел на нее своими строгими прозрачными глазами.
— Постарела я, Алексей Семенович?
— Вы меня обижаете — добродушно и чуть сухо сказал он. — Что я вам сделал, Мария Сергеевна?
Она не поняла. И тогда он сказал:
— Если вы считаете себя постаревшей, каким же я кажусь вам?
Он шутил. Но шутка у него не получилась: он всегда, насколько она помнила его и насколько знала по рассказам иных людей, знавших его ближе, чем она, не умел шутить. И потом, краешком души, волнуясь под взглядом темных глаз мужа, ухватила, что маршал очень не весел и что ему совсем не хочется шутить.
Волков сильными руками взял ее за плечи и не поцеловал, а только прикоснулся к ее холодному, пахнущему осенью лицу твердой своей щекой, и она на краткое мгновение ощутила на губах его дыхание, точно вздохнула вместе с ним. И под натиском нежности к нему и желания, возникшего молниеносно, словно приступ, и захватившего все ее существо, она преодолела слабость и сказала спокойно и тихо:
— Здравствуй, милый… Как тебе леталось?
Волков повел ее в дом, осторожно обнимая за плечи одной рукой, точно парень девушку вдоль деревни. И хотя руку можно было уже убрать, он ее не убирал. И сказал:
— Ни черта я не летал, Машенька. Другие летали, И это, видимо, надолго.
— Знаете, Алексей Семенович, будь я на вашем месте, я бы оставила для каждого заслуженного генерала по самолетику — такому неторопливому — они от этого молодеют, — сказала Мария Сергеевна маршалу, идущему следом за ними.
— Мы сами мечтаем о таком самолетике, — буркнул сзади маршал.
Она чувствовала, что и Волков волнуется и рад встрече с ней, но когда, дыша ей в самую шею, он спросил: «А что же дочки наши?» — Мария Сергеевна поняла, что не тревога за них, не желание действительно знать, как они были без него, руководит им, а совсем иное: просто для полноты ощущения себя дома ему не хватает сейчас Наташки и Ольги. И вдруг то, как он шел сейчас рядом, по-хозяйски держа руку на ее плече, как бархатно звучал его баритон, натолкнуло ее на мысль, что ее Волков тщеславен самым элементарным образом. Она еще подумала, что так было всегда, сколько она помнит себя рядом с ним, начиная с самого первого мгновения, когда встретила его, полковника, уверенного в себе, сильного и красивого. Тогда в первое мгновение он заинтересовал ее, но что-то оставалось от этой встречи холодное в душе, чужое. К ней и прежде набивались летчики — и женатые, и совсем молодые ребятишки — ее ровесники, пилоты из штурмовой дивизии, но делали они это как-то иначе — проще, что ли, ни один из них не рассчитывал на свое особое, пришедшее сверху, право на нее. А у Волкова — это было, было! Она тогда еще по дороге в часть, сидя рядом с водителем в открытом «джипе», подумала об этом, а ночью он ее отыскал, поднял, разбудил весь госпиталь. И это было все. Никогда она не думала о нем так вот до сегодняшней встречи.