Шел дождь. Мелкий, но теплый. Октябрьский. До праздников было еще далеко, но уже во всем чувствовалось их приближение. А может быть, это было только в Светланиной душе. Но Москва казалась ей особенно просторной и чистой — с мокрым асфальтом, с мокрыми окнами, с морем мокрых зонтиков над тротуарами. Светка возвращалась домой в таком состоянии, какого не испытывала еще никогда; ей было грустно и гордо от сознания, что где-то за ее плечами, в бесчисленной толчее домов и зданий, больших и маленьких, красивых и неказистых, есть и домик в Никоновском тупичке с чистыми полами, с запахом полыни, с фотографиями по стенам. С вечным присутствием Мастерового…
Отец посадил ее на троллейбус и остался на тротуаре, с седой непокрытой головой, решительный и напряженный, каким он был, видимо, всегда. Ему было тяжело с ней расставаться. Он стоял, глубоко засунув руки в карманы плаща, и Светлане сделалось мучительно жалко расставаться с ним. Она видела, что и он постарел за эти минуты — словно набрякли складки на его худом лице и глубже запали глаза. Безотчетно, непонятно отчего, она чувствовала глубочайшее внутреннее сходство отца и Барышева.
И чем дальше она уходила от отца, тем все более глубоким и уверенным становилось это ощущение.
Когда Светлана, открыв своим ключом дверь, вошла к себе, почувствовала с порога: что-то изменилось в привычном запахе квартиры. И у порога на вешалке — мамино легкое пальто и сапожки. А пахло в доме югом.
— Мама… Господи, мама! — крикнула Светлана. И, оставляя следы на паркете, кинулась в гостиную. И в стройной, светловолосой женщине, что шла к ней от окна упругой, иной совершенно походкой, едва узнала маму.
Сначала обнялись. Они обе — одного роста. Светлана уткнулась носом, губами, всем лицом в шею матери — родное все! И только чуть-чуть звучал молодой запах юга — яблок и солнца от маминой кожи, от волос.
— А я, дура, еще и не спешила! А ты уже дома! — бормотала Светлана. — Не написать двух слов и грянуть, словно с облаков!
— Я действительно с облаков. Свет мой ясный, оставалось еще десять дней, а я уже больше не могла… Летел какой-то маленький самолетик до Узловой… И знаешь, даже часу не потеряла на пересадке. Тотчас был большой самолет.
— Как здорово! Как здорово! И такой у меня день сегодня. Волшебный день!
Мать отстранила Светлану и, держа ее за плечи, поглядела прямо в лицо.
— Ты повзрослела…
— Да, мама… И ты…
— Я? — засмеялась мать. — Ты с ума сошла, дочка!
— Прости, мама. Я не то хотела сказать… — И тут она воскликнула: — Мамочка, милая… Да что ж это с тобой?! Тебя там не подменили?!
Лицо матери утратило привычную для Светланы блеклость и припухлость. Оно похудело, кожа, коричневая с белыми полосочками морщин, плотно обтягивала мышцы и скулы. И глаза — какие-то твердые и спокойные, словно она вдруг действительно повзрослела…
Они, не отпуская друг друга, сели на диван. И тут из своей комнаты появилась бабушка.
— Может быть, поздороваешься и со мной, Светлана?
— Прости, бабушка. Здравствуй. Вот мы все и собрались. Все три женщины.
Светлана говорила это, тая одно желание — побыть с матерью вдвоем, она так сейчас любила мать, что слышала, как бьется ее сердце. И боялась, что пройдет это молодое, сильное состояние, которое она увидела в ней. «Боже, до чего же она хороша, — думала Светлана о матери. — Фигура, словно литая, маленькая грудь такая четкая, как у меня. Наверное, отец и полюбил ее такой. Не мог же он, сильный такой… такой настоящий, любить ту рохлю, что еще несколько месяцев назад уезжала на юг!..»
По дороге домой — это подумалось ей сейчас — она не могла мысленно связать двух этих дорогих ей людей воедино. А теперь иначе, как вместе, их и не представляла. Светлана предчувствовала разговор, который должен произойти и которого у них так долго не было. Да пожалуй, не просто долго, а еще никогда.
Бабушка была встревожена всем, что происходило: громкими голосами, помолодевшими лицами, той незримой, но явной дружбой, которая вдруг у нее на глазах возникла между дочерью и матерью. Она понимала, что мешает, и это обижало ее, но ничего сказать бабушка не могла.
Ужинали на кухне. Мать привезла две авоськи апельсинов и яблок, хотя в Москве их продавали на каждом шагу в магазинах, с лотков, просто под открытым небом. Эти были особенные. Они потрясающе пахли. И еще мать привезла вина — какого-то домашнего, в бутыли, оплетенной соломой. Вино было сухое — чуть-чуть с кислинкой. Его можно было выпить целое море. И они пили его из больших бокалов. Оно искрилось, и в каждом бокале рубиновым огнем сияли электрические светильники.