«Помните, Барышев, когда вы были в Москве, мама, моя милая мамочка, путешествовала по югу. А теперь она вернулась. Она вернулась молодая, здоровая, крепкая. Я завидую ее молодости. И очень жалею, что у них с отцом не сладилось. Они оба — красивые люди.
Вот ведь как вышло. Днем я виделась с отцом. Он ваш сосед теперь. Не так, чтобы уж очень близкий, но по московским понятиям — сосед. А уже поздно вечером вернулась домой, а дома — мама.
Потом мы пошли по Москве. Я ей сказала о том, что встретилась с вами. Я не сказала ей и сама себе запрещаю думать, что вы и мой отец очень похожи. Нет, не носом и глазами, не фигурой. А чем-то совсем другим, внутренним. Может, быть, походкой. Говорят, что характер человека выражается походкой. Но думать о вашем с ним сходстве я не имею права, потому что так можно «подогнать к ответу». Помните, в школе? Заглянешь на последнюю страницу и потом в ущерб истине и вопреки всему «гонишь» под ответ. Давайте не станем загадывать. Просто я теперь стала богатой. У меня в жизни три человека — взрослых, сильных, три мира, а в целом — это один мир. Мой, я его раньше не знала. Не знаю и теперь хорошо. Но теперь я твердо знаю, что он, этот мир, есть. И узнать его зависит от меня самой. Боже, это же счастье — чувствовать в себе столько силы — чтобы быть готовой узнать мир. Вот что вы, Барышев, с отцом наделали со мной!
Наверно, я не отправлю вам этого письма, а может быть, отправлю. Да. Отправлю. Между последней фразой и предыдущей прошла целая пара, то есть лекция. По французской литературе. Матусевич прочел в подстрочном переводе такие стихи: «В ночном Париже мне нужны три спички. Одна, чтобы поглядеть на часы — узнать, скоро ли ты придешь. Вторая — чтобы увидеть твои губы. И третья — чтобы потом не видеть ничего».
Ну вот и все. Как вам летается там, в северном небе, капитан Барышев? Я узнала сейчас, что птичка с цифрой «1» в середине на вашей тужурке — это знак военного летчика первого класса. Так?
Я отправляю вам это письмо. И приготовьтесь, Барышев. Я не умею и не хочу говорить и делать того, что противно всему во мне. Это трудно. И мне, и тем, кто имеет со мной дело. Но что уж тут…»
Когда Стеша Курашева увидела мужа наутро после памятной ночной тревоги — твердо стоящего на ногах, молчаливого, как прежде, только с какими-то особенно светлыми глазами, схлынула тоска, она успокоилась. И счастье колыхнулось под сердцем, как ребенок, живое, ощутимое. Состояло счастье это для нее из свободы и простоты жизни — из того, что мальчишки похожи на отца; из привычного ей уже снега, завалившего весь мир, из того, что есть река, где он поймал рыбу. Рыбу для нее. Состояло счастье это из спокойной понятности желаний.
Словно другими глазами увидела свой дом с игрушками, брошенными там и сям по чистому полу, с немногими, лишь необходимыми вещами, задела взором далекие-далекие горы с темной зубчатой каемкой тайги. И перевела дыханье. Точно оглянулась в пути, и светло на душе стало.
Ночью, когда он уснул рядом — сильный, жилистый, вдавив стриженую голову в цветную подушку, — чуть ли не до рассвета не сомкнула глаз. От снега, залитого лунным светом, в комнате было светло, воздух здесь искрился и переливался — как там, в хате, у его родителей. И лицо его видела сбоку, в профиль — не разглядывала и не любовалась, а просто смотрела, думая о нем и о себе, о времени, что отмеривали часы на столике. Несколько раз поднималась посмотреть мальчишек в детской, босыми ногами, в одной коротенькой ночной сорочке ходила к ним. И вновь осторожно, чтоб не разбудить, ложилась к мужу, с острым наслаждением ощущая настывшим телом прочную родную теплынь от него.
Утром, проводив его в эскадрилью, вдруг одела мальчишек. Сама оделась в мужское.
— А садик? Мамка, в садик же! — рассудительно втолковывал ей старшин.
— Выходной нынче, миленький, и Женьку не пустим.
Она устелила медвежьей полостью люльку мотоцикла. На улице было не больше четырех-пяти градусов мороза. Посадила мальчишек. И поехала, не зная точно куда. В город. За сорок километров. Повод для себя придумала уже по дороге: сколько лет живу у моря, а моря не видела. Говорят, здесь океан. Он над океаном летает.
Вела мотоцикл по расчищенному асфальту, обгоняя неторопливо, но решительно ЗИСы и тяжелые военные грузовики.
Когда были где-то на полпути, вверху прошел истребитель. Не поднимая головы, догадалась: из третьей эскадрильи Як летает. А он ушел, унеся гул в сопки, потом за вулкан, вернулся. И снова Стеша догадалась: учебный полет. Так летчиков начинают вводить в строй. И теперь уже точно была уверена — ее Курашев сидит в передней кабине. Новенький только в третьей эскадрилье. Других нет.