Остановила мотоцикл.
— Мальчишки, отец летит.
— Да откуда ты знаешь? Даже номера не видно.
— Отец. Точно говорю.
— У тебя что — радио есть?
Стеша засмеялась:
— Есть, сынок, радио у меня.
С высокого бугра увидела весь город, огибающий туманный, с черной водой, с дымом кораблей и тесный залив. «Наверно, и он так видит его сверху, — подумала она. — Вот этот город он и закрывает собой».
Ехала по грязному от мокрого снега живому, многоголосому, шумному и тесному городу как хозяйка, хотя ни разу не была здесь. И дороги не знала. А зачем знать, все улицы вдоль залива — в океан упираются. Младший спал в медвежьей шкуре.
Стеша спустилась вниз, к пирсу. Там только что ошвартовался траулер с ржавыми потеками, с ребристыми, словно у исхудавшей лошади, бортами. Чужой был траулер — из Находки, — никто не встречал их. Моряки — кто в чем, с бородами и бакенбардами на тяжелых лицах, веселой гурьбой, громко, чуть не во весь голос говоря о своем, спустились по гибкому трапу на береговую скрипучую гальку. Пошли вверх, в ресторан. Один замешкался — высокий и худой, чем-то похожий на Курашева, задержался возле Стеши.
— Своего ждешь, моря́чка? Мы одни притопали. Там шторм. Сегодня не жди. Штормуют ро́голи.
Не успела Стеша ответить, смотрела на него снизу вверх, испытывая что-то материнское в душе и нежное.
Парень чумоватый, оглушенный, видимо, тишиной после грохота машины, моря, суматохи и долгой тяжелой работы, ответа не дождался и полез вверх — вслед за своими, осыпая тяжелую зеленую и серую гальку сапогами. И с самого верха бугра вдруг спросил у нее:
— Ну как город здесь? Жить можно?
— Можно, — ответила она смеясь. — Живем…
Залив дымился. Чайки нет-нет да и падали в мазутную с зеленым воду. И медузы колыхались на пологой волне у бортов кораблей. И стучало что-то с размаху, глухо и протяжно. И простукивал где-то всю эту толщу движения и тишины крохотный, словно у ее мотоцикла, движок. И рыбой пахло, и солнцем, и снегом. Первобытные запахи какие-то текли в душу Стеши и тревожили.
Она сошла с мотоцикла. Сашок зашевелился:
— И я, мамк…
— Ну давай, давай, побегай, сынок.
С невысокого борта человек в строгой морской форме и с повязкой на рукаве глядел на них. Потом он исчез. И вдруг вернулся, неся в руках что-то серое, большое.
— Эй, парень! А парень!
Это он сказал Сашку, который принялся ковырять что-то на берегу у самого уреза воды.
— Тебе, пацан, говорю.
Сам он косился в это время одним глазом на Стешу — подтянутую в мужниной куртке, в спортивных брюках в обтяжку, раскрасневшуюся от езды.
— Ну, шлушаю.
Сашок «с» не выговаривал.
— Хочешь краба? Сестренке дашь — сварит.
— Хочу. Только это не шештренка, мамка это — вот чудной!
— Ну, мамке. Мамка — так это еще лучше. Да ежели такая, как твоя, совсем здорово!
Стеша не вмешивалась, только слушала и глядела, покусывая, чтоб не рассмеяться, алую губу ровными зубами.
Моряк сошел по трапу, неловко в обеих руках неся перед собой эту серую диковину. И положил ее перед Сашком. Тот не испугался, только подался чуть назад, серьезно и строго глядя на невиданное еще.
— Водой морской варить надо, — сказал моряк негромко и уже обращаясь только к Стеше.
— Спасибо, — сказала Стеша. — Большое спасибо вам.
Моряк смущенно отряхивал руки.
— За что? Этого добра у нас, что грязи.
И пошел, раздумывая: «Вот есть же у кого-то счастье».
Стеша присела на корточки рядом с Сашком, рассматривая это странное, виденное прежде только на баночных этикетках создание.
Они еще проехали по городу из конца в конец. Потом Стеша, оставив мотоцикл у обочины, сводила ребятишек в туалет, затем в кафе, напоила горячим какао с пирожками. И заторопилась: было уже время, сердце властно позвало ее домой.
Еще никогда они с Курашевым так не любили друг друга. Словно исчезла последняя преграда, стеснявшая их, не дававшая все эти годы желанию обрести власть над ними. И она никогда еще не берегла так мужа, как в эти ночи. И никогда еще так не искала в любви радости для него.
И вот теперь она вспомнила о Марии Сергеевне. Неизвестно отчего. Просто вспомнились ее взволнованные, большие, горячие глаза. Может быть, то, что испытала Стеша, вспомнив Марию Сергеевну, было угрызением совести? Или сожалением оттого, что не ответила ничем на тот душевный порыв ее, ведь неспроста же, не от скуки Мария Сергеевна увезла ее к себе, бросив все, и неспроста таким взволнованным было ее лицо.