А она, Стеша, в своей беде видела виноватой и ее — Марию Сергеевну — это ее муж, генерал, представлял собой ту неодолимую волю и власть, распорядившуюся жизнью и смертью Курашева, а значит, жизнью и смертью ее — Стеши и ее мальчишек — Сашка́ и Женьки. Никак иначе она думать не могла да и не хотела тогда.
Теперь она обрела своего Курашева. Теперь она уже знала, как мудро и всерьез он видел тогда свое небо там, над океаном. Она сейчас удивилась тому в себе, что нашла силу и право говорить ему на берегу реки, в тайге, что смогла отпустить его в ту ночь. Собственно, сама натолкнула его на мысль, что он нужен полковнику. Она гордилась оттого, что открыла в себе эту силу. Значит, эта сила, только не вызванная к жизни, всегда была в ней.
Вечером посыльный вызвал Курашева в штаб. Это не на полеты.
Вернулся он вместе с Поплавским. Лицо Курашева светилось. Сделалось заметным все, что оставалось в нем от детства. И Стеша, еще не зная ничего, с щемящей нежностью вдруг ясно увидела его таким, каким он был в мальчишках — чуть виноватый, растерянный, с длинными руками, которым он никак не мог найти места, голенастый, нескладный.
Поплавский стрельнул по ней хитрыми глазами и нахмурился, чтобы скрыть улыбку. Когда они, сняв тужурки и фуражки, прошли в комнату, Стеша в фартуке, с ножом в одной руке и полуочищенной картофелиной в другой, требовательно спросила:
— Ребята, что случилось?
— А что — заметно?
— Заметно. Что случилось?
Они переглянулись. И тогда Поплавский своим резким и сухим голосом сказал:
— Мужа твоего орденом наградили. Поняла? Боевого Красного Знамени…
Стеша опустила руки, картофелина упала и покатилась. Она прошла к дивану, где сидел муж, опустилась рядом с ним, закрыла лицо руками, не выпуская ножи. И вдруг неизвестно отчего заплакала. Слезы лились из-под пальцев, она плакала, раскачиваясь из стороны в сторону, точно баюкая то горькое и светлое, что накопилось за все эти дни, что наконец переполнило и хлынуло через крап, наотмашь.
Кто-то вынул нож из ее руки. В комнату входили люди. Они шли и шли, а она ничего этого не видела и не знала.
Потом она пришла в себя, и первый, кого она увидела, был полковник Поплавский. Лицо его было смертельно бледным. Он понял, что произошло с ней. А стол уже накрывали, летчики открывали банки, звенела посуда, всем властно распоряжалась Жанна.
Стеше не дали переодеться. Она смогла только вымыть руки и снять фартук.
Она опомнилась, когда оказалась за столом. Рядом с Поплавским оставался незанятым стул. И там на тарелочке стояла рюмка, доверху налитая коньяком.
— А это? — спросила Стеша.
И в то же мгновение поняла: Рыбочкина. Здесь, за этим столом, сидел Рыбочкин.
И теперь надо было Курашеву лететь в штаб округа за орденом.
Стеша погрустнела, но смолчала.
— А знаешь, Курашев, бери жену с собой. Я предупрежу, чтоб гостиницу вам устроили.
— Правда? — не веря еще, обрадовалась Стеша.
— Конечно. Деньги у вас есть. Положенные ему дни он не отгулял. Вот и пошатайтесь…
— А детей, куда детей?
Стеша нашла взглядом Жанну. Та улыбнулась красивыми своими губами, тряхнула головой:
— Валяйте. Последний раз.
Жанна хмельна уже была. И злость эта в ней — Стеша поняла — от любви к ней и от зависти: скучно жилось ей со своим аккуратным технарем. А завидовала напрасно. И с Курашевым ей скучно стало бы, потому что не покоя и уверенности в жизни хотелось ей, а грохота и суматохи, и еще чего-то такого, чего ни сама Жанна не знала, ни Стеша. Это как в жару пить — чего ни попей — жажда не пройдет, а усилится только.
А Стеша благодарно и виновато как-то поблагодарила ее взглядом. И заметила вдруг — оценивающе, по-женски нестеснительным, знающим взглядом окинула Жанна Курашева. И, отмахнув золотые волосы за ухо, сказала:
— Ну и за это выпьем! Ой и выпью же я за тебя, сосед, мужу не опохмелить.
— Сама — пей, — строго сказал Поплавский. — Сколько угодно. А ему довольно. Ему завтра звено готовить. И ты, орденоносец, кончай. Отстреляешь завтра, потом лишь отпущу.
Полковник не стал ждать, когда за столом скучно станет. Он посуровел всем лицом — от глаз до подбородка, в углах рта обозначились морщины. И встал. Прихрамывая, вышел в прихожую.
Курашевы оба пошли проститься. И там полковник, уже надевая фуражку, снова сказал:
— Не пей больше, Курашев. Не молоденький. Стрелять завтра. Полетишь на рейсовом. До аэродрома — ГТС довезет. Я прикажу.
Утром по полку объявили указ о награждении Курашева и посмертно — Рыбочкина. Стояли эскадрильи на бетоне, и перед ними за бетонной полосой все было в снегу, и белым искрящимся острием уходил в голубое небо конус вулкана.