— Понимаешь, Стеша, я думала, вот это и есть то, что нужно мне. Я никому не говорила, даже самой себе, что считаю это самым главным… И так было… А потом… приехал один хирург. Большой — не ростом и не фигурой… Просто очень большой человек. Я и раньше видела больших хирургов. В Москве в знаменитой клинике работала. И сама о себе думала: вот, мол, я. Достойна мужа своего. И достойна их. Раз они со мной работают. А теперь поняла — игра все это была. И люди, понимаешь, настоящие люди, видели это, а я не видела и не слышала, занимала их место. Ужас! Ужас! И вот он приехал…
«Боже мой! Боже мой!» — с отчаянием думала она тем временем от бессилия рассказать, как видела и понимала всю свою жизнь теперь.
— А потом появилась ты… Стешка, Стешка… — Мария Сергеевна покачала головой. И она впервые назвала Курашеву «Стешкой», а не Стешей. — Ты там жила и живешь, а я увидела тебя и не знаю, отчего вдруг точно узнала: нельзя мне жить, не видя людей в лицо, подробно, как тебя.
Мария Сергеевна напрасно беспокоилась. Стеша все отлично понимала. И когда Мария Сергеевна говорила, перед ее мысленным взором представало ее собственное — аэродром, город на берегу темного, забитого зелеными льдами и черными пароходами залива, и она видела лицо Курашева…
Она встала:
— Идемте. Покажите мне вашу клинику, Мария Сергеевна… Если не трудно.
…Идти было недалеко. Они шли молча, переговариваясь лишь изредка. И огни в операционной то исчезали за черными громадами высоких зданий, то возникали снова среди других огней. Но их нельзя было спутать с другими — они горели тревожно и постоянно…
Волков поднимался по лестнице на четвертый этаж тяжело, и, может быть, впервые он осознавал свою грузность. Его не ждала внизу машина, — ни «газик», на котором он вместе с маршалом только что вернулся из поездки, ни черная «Волга» с никелированными молдингами. Он сам не знал, почему приехал сюда на автобусе. Волков не мог без фуражки. И он взял чужую фуражку с обыкновенной эмблемой, а не свою — всю в позументах, с генеральским околышем и тяжелую, как пехотная каска. Но поверх своей серьезной и необычной для этой поездки одежды он надел старый реглан, послав за ним из штаба округа Володьку.
Теперь он шел по лестнице. Ему тесны были маленькие ступеньки, новые, но уже с выщербленными краями. Левой рукой он держался за расшатанные перила, помогая своему сильному телу подниматься вверх.
У самой Людкиной двери он помедлил, точно сгруппировываясь перед взлетом, и резко позвонил. И потом он подумал даже с облегчением, что дома никого нет — так тягостно тянулось для него время перед закрытой дверью.
Но вот раздались легкие шаги. Волков понял, что это не его дочь. Он подождал еще. И Людка немного удивленно и растерянно, оттого что не ждала никого в такое время и занималась, смотрела на незнакомого.
— Простите, — сказал генерал. — Моя фамилия Волков. Здравствуйте.
Людка побледнела и отступила в глубь комнаты. И в то же время генерал увидел в ее большом лице и круглых глазах любопытство. Он шагнул в коридорчик, весь загроможденный различными предметами. И снял фуражку.
— Оля, это к тебе, — негромко сказала Людка из-за его спины.
А генерал опять ждал, чувствуя, как гулко колотится в его большой груди сердце.
Он видел комнату. Видел застекленную дверь в кухню, где горел свет. И запоминал, запоминал все мгновенно и навсегда: и чистую, какую-то очень обжитую суматоху вещей — разбросанные там и сям по вымытому полу игрушки, разнобойную стайку туфель, и девичьих, и детских, что паслись у ножек стола, словно корабли в океане, когда их видишь с большой высоты (даже пол здесь был необычного — зеленого цвета); и несколько гравюр по стенам, и крохотный приемничек в углу на ножках, там, где должен был бы стоять телевизор, и полужесткий диванчик с разложенными на нем платьями. На все это у Волкова хватило мгновенья. Он задохнулся и стоял, не замечая того, что его сильные руки смяли чужую фуражку, что он стискивает зубы так, что ломит в висках. Он слышал шуршание. И Людка сказала совсем тихо и просто:
— Она Иринку укладывала. Одевается. Да вы проходите…
Но Волков не мог перешагнуть этот крохотный порожек у своих ног, не увидев дочери.
И Ольга, застегивая халатик, появилась перед ним в шлепанцах на босу ногу, с приготовленными к ночи своими прекрасными чистой отливки волосами.
— Я вернулся, — проговорил генерал, — а тебя уже нет.
Он не знал, что сказать еще, и замолчал, глядя в ее глаза, и видел, как они темнеют под его взглядом, видел, как дрогнул ее подбородок — это как у ребенка, когда он готов заплакать. Но именно это детское сказало Волкову, что выросла его дочь.