Волков в тот день сам повел на штурмовку один из своих полков. Задание было серьезным — из штаба фронта с нарочным сообщили, что неподалеку от первой линии немецкой обороны обосновался штаб группировки противника. Офицер для связи — молоденький, запыленный, отчего казался еще более военным, — привез и аэрофотоснимки. Уже расшифрованные, с пометками начальника разведки. И на словах сказал, сняв фуражку и отряхивая верх ее узкой мальчишеской ладонью:
— Гиммлер там. Этому терять нечего. Его бы поберечь для международного суда, но дорого обходится его присутствие атакующему эшелону наших войск.
Он так и сказал, именно эти слова. Словно всю жизнь только то и делал, что присутствовал при разработке стратегических планов войны или сам являлся их автором. «Наших войск, — мысленно повторил Волков, — атакующий эшелон». И почему-то спросил:
— Вы недавно из академии, капитан?
Тот посмотрел в глаза Волкову своими молодыми светлыми глазами так, как и мог посмотреть представитель высокого штаба на строевого командира, хотя тот и старше его по званию, — чуть снисходительно, чуть недоуменно. Но потом не удержался — тут и золотая звездочка Волкова сработала, и три строчки орденских колодок на офицерской, но без ремня через плечо его гимнастерке, и открытое усталое лицо полковника — без всякой задней мысли, из одного только расположения задал Волков свой вопрос этому офицеру.
Волков тогда отметил: снаряжение на офицере еще по довоенному уставу — портупея от пояса через плечо, крест-накрест, схвачена медным кольцом на спине. И в ремнях на уровне нагрудных карманов — справа компас в чехольчике, слева — свисток на ременном поводке, тоже в крохотном пистончике. И на поясе слева — планшеточка и огромная кобура с тяжелым трофейным парабеллумом. И само снаряжение новенькое, в трещинках, с еще заметным скрипом. Волкову подумалось, что вот так бы ему начинать войну, в действующей, не в отступающей армии, не в дни неудач, а в дни победы. И начать учиться воевать за неделю или за месяц до победоносного окончания войны. Он подумал еще, что, может быть, для жизни и обязательна мерка «за одного битого двух небитых дают», но только не для армии. Битый и бывалый — не одно и то же. Еще тогда Волков мысленно сказал себе, что придет пора и именно эти капитаны возглавят армию иной, послевоенной эпохи — молодые.
Волкову должен был отдать приказание на штурмовку его непосредственный авиационный начальник, а не общевойсковой командир. Но дни были такими горячими, и воздушная армия в это время обеспечивала большой район боев. Многие ее подразделения, части истребительно-штурмовых полков выполняли заявки наземных войск. И Волков сказал:
— Хорошо. Мы пройдемся там. — Впрочем, в присутствии капитана он позвонил командующему и попросил подтвердить приказ.
И вот в этот-то вылет, в один из горячих дней предпоследнего месяца войны, когда во всем уже ощущалась близость желанной, окончательной победы над врагом, Волков вдруг до мельчайших подробностей, до деталей вспомнил первый налет нашей авиации на Берлин.
Гитлеровцы, не считаясь с потерями, рвались к Ленинграду. Их авиация жестоко, беспорядочно и беспощадно бомбила город — и не столько важные его объекты, сколько жилые кварталы, дома, стремясь посеять панику и смятение.
Волкова и некоторых других участников готовившегося дальнего рейда на остров Азель, где сосредоточивалась эскадрилья наших дальних бомбардировщиков, на аэродром везли автобусом почти через весь город. Тьма несколько разрядилась, и стали заметными разрушения на улицах, обсыпавшиеся, изглоданные осколками стены домов на Невском.
Машины шли мимо Адмиралтейства и дальше по набережной. И Волков, сидевший на заднем сиденье головной машины, увидел выщербленные осколками гигантские колонны Исаакиевского собора.
Молчали они весь путь до аэродрома. И то, что они увидели там, еще больше прибавило им немоты и сплоченности: ни одного огня — ни на взлетной полосе, ни из окон КП, — ни одного невоенного звука. Вдоль редкой цепочки молчаливых людей в военном к самолетам, маячившим на поле, покорно двигались ленинградские дети. Две девушки в пилотках, с портупеями через плечо считали детей, негромко произнося цифры и касаясь каждого ребенка рукой. И дети шли, не по сезону тепло одетые, с куклами, с чемоданчиками, со свертками, с портфелями. Никто не задерживался, никто ничего не просил — они двигались молча и сосредоточенно.
Волков смотрел на эту процессию, стиснув челюсти и щурясь, и в ушах у него звучало и потом много лет продолжало звучать: «Сто сорок семь, сто сорок восемь, сто сорок девять…»