И странное чувство охватило его тогда: кроме ненависти к фашистам, кроме жажды мести, воплощавшейся в желании сегодня же лететь и бомбардировать Берлин, кроме неопределенного чувства вины перед этими маленькими людьми — «Я солдат, и не сумел вас уберечь» — неясно забрезжило и другое: ему было очень жаль, что у него не было своих детей. Именно сейчас, когда другой подумал бы: «Хорошо, что у меня нет детей», он думал наоборот.
Сначала взлетели дежурные истребители, потом, взревев моторами, поползли к старту одна за другой транспортные машины, и специально для них осветилась взлетная полоса — они пошли на взлет одна за другой. Потом взлетели истребители сопровождения. И через несколько минут на аэродроме снова воцарилась тишина.
Все это Волков помнил так подробно, точно все это произошло не дальше как вчера.
Целую неделю готовилась тогда к рейду с острова Азель их маленькая эскадра. И все они знали, что особенного ущерба Берлину не принесут. Важно было другое — возможность ударить в самое сердце Германии, ударить по берлинским огням так, чтобы они погасли и в фашистском логове, как погасли огни в Ленинграде. Волков все время помнил затемненный аэродром и детей.
В глубоких капонирах день и ночь механики и инженеры готовили машины. И сам Волков словно бы другими глазами увидел привычные ему Ил-4. Он немного жалел, что понесет всего полторы тысячи килограммов взрывчатки, но то, что полет становился реальностью, успокаивало его.
Над островом летали немецкие разведчики, через него возвращались с бомбардировок Ленинграда «хейнкели», над ним проносились «мессеры», его бомбили на всякий случай, потому что не предполагали здесь наличия бомбардировочного полка — и ни выстрела в ответ с земли, ни взлета, словно умер аэродром.
Когда подготовка была закончена и инженер звена доложил Волкову об этом, Волков пошел в капонир. Распластав в нестойком свете электрических лампочек темные крылья, стоял перед ним, устремив в бетонный потолок свой стеклянный нос, его «012». Инженер остался внизу, а Волков забрался в машину. Инженерам было приказано вылезти из кожи вон, но чтоб для Илов хватило дальности — дойти и вернуться.
Так далеко они еще не ходили. Все свободное место в фюзеляже было занято желтыми баками.
Инженер, высокий, худой, с масляным пятном на пилотке и с белоснежным подворотничком гимнастерки, встретил Волкова улыбкой, но его глаза смотрели тревожно.
— Ну? — спросил он. — Что скажет командир?
— Нормально, — пожав плечами, произнес Волков. А сам с усмешкой подумал: «Начинил ты мне машину, голубчик. Один осколок — и фейерверк на всю Европу».
И остров Азель тоже был виден тогда — 8 августа 1941 года, когда перегруженные Ил-4 натужно набирали высоту. Машины, ревя двигателями, лезли и лезли в небо, все выше и выше.
Волков знал, что авиация немецкой ПВО не догадается искать советские бомбардировщики на такой высоте. Машины шли на самом экономичном режиме.
На всем протяжении их полета не было облаков, и они видели, как кончилось море и началось побережье. На земле уже была ночь. Но материк лежал во тьме без единого огонька — мрак стоял над Европой. И только когда они вышли к Германии, внизу стали появляться огни. Сначала редко, а затем все чаще и чаще. И потом они летели уже над сплошным, хотя и слабо мерцающим, словно след в океане, морем огней.
Их не ждали. Больше того — закричи он сейчас на весь эфир, открыто — вот, мол, я здесь, никто бы не стал его искать в небе. Никто не мог допустить, что в этом немецком небе мнут воздух фатерланда восемнадцатью винтами русские тяжелые машины, начиненные так, что и сбивать их было бы опасно.
Илы подтянулись.
Волкову казалось, что он узнает Берлин, видит огни Унтер ден Линден. Он тысячу раз вглядывался в план этого страшного и загадочного города. И если бы они летели днем, он, вероятно, и на самом деле узнал бы, но сейчас была ночь, и Берлин фосфоресцировал миллионами огней, и ему только казалось, что он узнает улицы — и кольцевую, и центр города с рейхсканцелярией. Ему снова в который раз, почти наяву почудились голоса девушек на ленинградском аэродроме.
— Давай, командир, пора! — сказал штурман.
Машина вздрогнула и слегка взмыла вверх, бомбы ушли на цель.
Продолжая лететь по прямой, чтобы своим поворотом не сбить с боевого курса командиров других машин, он жадно вглядывался вниз. И он увидел вспышки взрывов и пожары. Это было похоже на то, как бывает, если высыпать порох на горящую сковородку, — и ни звука оттуда. Он мысленно дорисовывал себе эти звуки — и грохот взрывов, и треск огня, и вой сирен. Он представлял себе, как мечутся у орудий гитлеровские зенитчики.