Жоглову понравилось, как жил Штоков. Гостиная, видимо, во время работы служила Штокову мастерской. За стеллажом стоял мольберт. Кое-где по стенам висели этюды с водой и небом. Одна или две головки — незаконченные, но свежие… Но когда Алексей Иванович несколько освоился, когда познакомил его Штоков со своей величавой и дородной женой Софьей, когда уже сама Софья показала внучку, Алексей Иванович, усаживаясь перед небольшим столиком, огляделся и удивился, обнаружив в углу старый нанайский, а может, эвенкийский гарпун. Потом вдруг он заметил над стеллажом, почти у самого потолка, кухтыль — огромный синеватый стеклянный поплавок. Он был в сетке, и Алексей Иванович сначала принял кухтыль за детский мячик. Из-под мольберта выглядывала не то горняцкая, не то пожарная каска. И книги, которым на стеллаже было просторно, так просторно, что на полках оставались прогалины, лежали вкривь и вкось, вперемешку с бумагами, альбомами, кипами репродукций.
Чтобы увидеть это, Жоглову понадобилось всего несколько секунд. И Штоков уже не казался ему загадочным. Алексей Иванович сказал:
— А я на заводе вчера побывал. — Это прозвучало у него тихо и проникновенно. — Я работал там прежде. Казался завод мне большущим… А сейчас — даже двора не узнать.
Штоков сидел напротив Жоглова, он держал руки на коленях, и кисти, сцепленные толстыми узловатыми пальцами, свешивались вниз. При последних словах Алексея Ивановича веки Штокова дрогнули, и он внимательно и коротко глянул прямо в самые зрачки Жоглова.
— Завод — это, брат, штука! Самое сердце… Я много думал, товарищ Штоков. Все вспоминал вашу картину. Рабочий класс… Если мы не для них — для чего же мы тогда?! А? Это вы здорово делали — о рабочих создавали свое полотно. Трудный вы народ — художники…
Последнюю фразу Жоглов произнес неожиданно для себя. Просто хотел паузу сделать перед тем, как высказать самое главное.
Штоков снова внимательно посмотрел на Алексея Ивановича.
— Да, — сказал он. — Художники — трудный народ…
Величественно вплыла в гостиную Софья с подносиком. Принесла чай, варенье в вазочке.
— Пробуйте, — сказала она нараспев мелодичным молодым голосом. Руки ее, красивые еще, полные, плавно двигались над столом, когда она расставляла чашки, блюдечки, розетки под варенье. — Сама варила. Крыжовенное. Мой все не верил, что на Дальнем Востоке может быть хороший крыжовник. А я взяла да посадила туточки вот, в скверике. Вот он и вымахал. И скажу вам, Алексей Иванович… я не ошиблась?
— Нет-нет. Продолжайте, — сказал Жоглов. — Очень интересно.
— А я скажу вам — фрукты наши мне очень по душе. Вкус у них крупный какой-то. И запах. В прошлом году поехала к брату на Кубань. Груши там! Батюшки мои. А взяла в руки, вспомнила, что самое время у нас лукашовочкам подойти, три дня пожила да и домой… Скажешь, не так? — Это она адресовала Штокову. Тот не ответил.
Она заговорила и вмешалась в разговор с таким достоинством, что Алексею Ивановичу это понравилось. Он подумал, что, наверно, хорошо прожили два этих старых человека на белом свете. И поэтому он еще больше утвердился в мысли, что Штоков не обидится, если он выскажет ему свое мнение прямо и откровенно. Он переждал некоторое время, попробовал чай, варенье. Потом сказал:
— Мы этот завод давно задумали. Давно, еще до войны. Уже тогда мечтали о больших современных пароходах, но построить завод тогда не могли: не было средств. По заданию пятилеток создавали сперва сталелитейную, чугунолитейную промышленность, строили сельхозмашины, автозаводы, а морской транспорт хоть и отставал, но еще справлялся с перевозками. И во время войны думали, и после войны думали. Проектировали. Не только конструкторы и инженеры, а все мы, почти до единого человека. И вот, товарищ Штоков, дорогой мой: может ли художник создавать полотно, отображая жизнь рабочего человека, жизнь целого рабочего коллектива, если он не видит и не учитывает этой мечты его? А? Если не намекает — хоть словом, хоть линией на то, что уже есть она, мечта… Как вы смотрите на это? А?!
Штоков больше не смотрел на Алексея Ивановича. Ссутулясь, он смотрел на свои руки, которые за все это время ни разу не расцепил. Было видно, как много он поработал ими на своем веку.