Алексей Иванович говорил негромко, искренне и взволнованно. Все это он выносил и был убежден, что другого решения проблемы нет и не может быть. Но он его не навязывал. Во всяком случае, он считал так, что не навязывает. Штоков ему все больше и больше нравился. Он представил себе, как бы реагировал на его слова ну хотя бы Валеев. Он разделяет эти мысли — тут сомнения не было. Но Алексею Ивановичу всегда казалось, что слишком уж легко Валеев разделяет соображения, высказанные другими. И от этого сравнения Штоков еще больше понравился Жоглову.
Старик талантливый, авторитетный. Пусть сам он уже больше ничего не сможет или не успеет до конца довести, но молодежь к нему тянется. Ее воспитание — дело очень важное.
— Мне трудно ответить вам, — с расстановкой сказал Штоков. — Да и не смогу я всего сказать. Не умею… Но вот…
С этими словами Штоков тяжело поднялся, ушел в глубь комнаты. Только сейчас Алексей Иванович увидел, что хозяин был в валенках.
Штоков выдвинул ящик стола, достал оттуда пачку страниц с отпечатанным текстом и вернулся.
— Вот, — повторил он. — Я кое-что уточнял… Итог подводил. Мне пора уже итог-то подводить. Семьдесят мне. Две войны за плечами, два восстановления… А это — вам.
Теперь он уже не отводил взгляда, смотрел пристально, строго, долго. У него были медлительные глаза, он почти не мигал.
— Сегодня не читайте. Завтра… Завтра, пожалуй, уже будет можно. Да, — снова повторил он, — завтра будет можно. — И протянул Алексею Ивановичу рукопись.
Алексей Иванович почувствовал что-то очень скорбное и тревожное в словах и во всем облике старика. Тревога и ему царапнула сердце, он вгляделся в Штокова. Но ничто в старике не подтвердило этого его внезапно возникшего ощущения. Он сказал:
— Хорошо. Я думаю, у нас потом интересный разговор будет. А семьдесят лет — это теперь средняя продолжительность человеческой жизни. Средняя, заметьте…
…Ночью Алексея Ивановича подняли дома телефонным звонком. И он сначала не поверил тому, что услышал, положил трубку. Постоял над телефоном, закурил, затянулся несколько раз, чувствуя нарастающую внутри пустоту. Потом вошел в спальню и глухим голосом сказал:
— Галя, я пошел. Штоков умер.
Перед желтым четырехэтажным домом, где жили художники и артисты, когда подъехал Алексей Иванович, в предрассветном сыром сумраке уже стояли машины: «скорая помощь», чей-то «Москвич» и редакционная «Волга». Кроме двух врачей и медсестры в квартире были уже Валеев и Зимин, и соседи, одетые наспех. И сын Штокова — высокий, костистый, медлительный мужчина, очень похожий на отца, но без штоковской останавливающей взгляд мощи. А сам Штоков лежал в своей комнате на кровати непривычно большой и привычно спокойный, и его мослаковатые руки были сцеплены пальцами где-то на животе, словно с момента разговора с Жогловым он их и не разнимал. Это прямо-таки удручающе подействовало на Алексея Ивановича.
По вызову приехали врачи «скорой помощи». Штоков же постоянно лечился в поликлинике облздрава, Жоглов знал его врача. Он тут же позвонил дежурному в поликлинику, попросил известить этого врача о случившемся и послать его сюда. Он сам не знал, зачем мог понадобиться этот врач. Но это было первое, что пришло ему на ум.
Почти два часа Алексей Иванович, а также Валеев и Зимин, и сосед Штокова по квартире, артист в пальто поверх майки, стояли на лестничной площадке, курили и почти не разговаривали. Лишь около шести утра Жоглов нашел в себе силы вновь пройти в квартиру. Жене Штокова, Софье, было плохо, у нее сидели соседки.
Валеев сел в машину и уехал, предложив предварительно развезти по домам всех, кто того пожелает. Но Зимин, а потом Жоглов отказались. Они вдвоем вышли на улицу и пошли по асфальту.
Желтые листья светились на мокрой мостовой, город в этот час был пустынным. Их шаги раздавались гулко. Шли молча. Алексей Иванович вспомнил про рукопись Штокова, которую он оставил у себя в столе, и сердце у него заболело.
Семьдесят лет — это семьдесят лет. Штоков понимал это, поэтому и сел писать свои записки. Алексей Иванович долго не мог простить себе, что не заметил состояния старика накануне. Ну, а если бы заметил, то что? Не стал бы говорить с ним? Или не взял бы записок? Ни того, ни другого он не смог бы сделать.
Штоков умер от старого недуга, который давно сделал его таким медлительным.
В кабинете главного хирурга, где кроме самого Арефьева находился лечащий врач, Алексей Иванович познакомился с заключением патологоанатомов. Он читал его, сидя в массивном кресле, глубоко утонув в его мягких подушках.