Всепогодные, ушедшие на север, были еще на полпути, когда периодически поджигаемая лучом точка, ползущая по индикатору с юга, дрогнула, словно замерла, и пошла вправо — «Валькирия» взяла резко на восток. Нортову и Чаркессу можно было возвращаться домой.
Летчики, — все, кто был на земле, все, кто был в воздухе, слышали радиообмен с той парой, что ходила на перехват «Валькирии»: в те десять минут, когда их выводили на цель, была объявлена «Ангара». Это означало — что бы ни случилось и с кем бы что ни случилось, никто не имел права выходить в эфир. И они слышали все. Полковник вспомнил об этом, и он решил говорить с Чаркессом и Портовым прямо там, в дежурном домике, на глазах у всех.
— Я думаю, товарищ генерал, что я мог бы побывать у них. Сейчас они уже проходят Дальний привод.
— Хорошо, — сказал генерал. — Я поеду с тобой.
Они поднялись наверх. Ночь стояла просторная, тихая, с холодком, с крупными северными звездами. Она забивала легкие каким-то удивительно ощутимым свежим воздухом. И оба, не сговариваясь, помедлили перед тем, как сесть в машину.
Истребителей встречали молча, и обычные после возвращения с маршрута вопросы о том, как действовали приборы, матчасть, есть ли замечания, звучали глухо, словно воздух, чистый и холодный, отсырел. Чаркесс вылезал как-то неуклюже, зацепился носком ботинка, чуть не упал, но все это он проделал молча, и лица его не было видно, хотя он снял гермошлем сразу же, как самолет остановился.
Длинный и тонкий Нортов секунду помедлил у машины, обводя взглядом инженеров, наткнулся глазами на замполита и пошел своей обычной походочкой, покачивая в левой руке гермошлем.
Здесь не было темно, хотя с воздуха невозможно было увидеть источник света. Рассеянный, мягкий, чуть мерцающий свет, словно туман перед рассветом, давал возможность если не видеть все, то угадывать.
Замполит помедлил несколько мгновений, потом сказал:
— Ну что, товарищи? Не знаете, что нужно делать?
И, не дожидаясь, когда люди примутся за обычную работу, двинулся вслед за летчиками к дежурному домику.
Поплавскому не нужно было отыскивать взглядом Чаркесса и Нортова. Едва перешагнув порог, он увидел их.
— Товарищи офицеры… — начал было замполит и шагнул к полковнику, но Поплавский, не отводя взгляда от лица Чаркесса, сделал неторопливое движение рукой. И замполит замер, пальцами касаясь козырька.
Полковник прошел к длинному дощатому столу, обкапанному чернилами, исписанному вдоль и поперек, и остановился перед Чаркессом, разглядывая его конопатое розовое лицо.
Они были одного роста, и полковник к тому же остановился так близко от Чаркесса, что видел даже темные зернышки вокруг сузившихся его зрачков. Короткие рыжеватые ресницы подрагивали.
— Ну что, Чаркесс, достали бы? — тихо оттого, что спазма стиснула ему горло, спросил Поплавский. — Достали бы, если бы она не отвернула?
Чаркесс помедлил, глядя рыжими глазами мимо Поплавского, точно припомнил в это мгновение, как летел, и ответил:
— Достали бы, товарищ полковник. На динамическом потолке, но достали бы. Я его хорошо видел в прицел.
Было тихо. Было каменно-тихо в этом доме. И в душе Поплавского стояла такая же тишина. Потом он медленно перевел взгляд на Нортова, но майор стоял значительно дальше, почти возле стены, и он снова поглядел на Чаркесса.
Поплавский спустился по ступенькам крыльца на землю и закурил.
Капитан Курашев, доставленный в окружной госпиталь специальным самолетом, спал. Он спал вторые сутки. И его не будили. Он спал в прохладной палате на чистых ломких простынях. И было заметно, как растет сивая жесткая щетина на его щеках и под подбородком на кадыкастом горле, потому что он спал навзничь, глубоко вдавив затылок в жиденькую госпитальную подушку.
Когда Мария Сергеевна узнала о Курашеве, а она узнала почти тотчас, кто-то сказал об этом в ординаторской, еще не было ей известно, что этот летчик оттуда, куда улетел ее муж. Узнав об этом, она сразу поняла, какое острое отношение это имеет к ней. Не договорив фразы, она молча двинулась к двери, спокойно дошла до лестницы и вдруг ринулась сломя голову вниз, снимая на ходу халат и роняя его. Половину дороги до военного госпиталя она мчалась, забыв, что у нее на голове еще осталась врачебная шапочка, и сняла ее уже в проходной.
В кабинете главного врача госпиталя она застала женщину в кожаной с чужого плеча куртке. Женщине много не надо, чтобы понять другую женщину. Та, что была в кабинете и смотрела прямо перед собой светлыми твердыми глазами, была нездешняя. Ни следа краски на бледном утомленном лице, морщинки у рта, и только соломенные волосы были ухожены, отливали металлом, но и те были схвачены наспех. Точно женщину эту оторвали от каких-то очень будничных дел.