— Слушай, — тихо сказала Ольга. — Слушай, что это такое?
— Не смотри, — отозвалась Нелька. — Еще рано.
— Я ничего не понимаю в живописи, но это здорово, понимаешь, здорово.
Нелька пристально следила за выражением ее лица и вслушивалась в ее голос. Ольга это поняла и обернулась. Нелька встретила ее глаза спокойным и твердым, немного не доверяющим взглядом.
— Я тебе говорю правду, — отвечая на этот взгляд, сказала Ольга. — Когда ты успела всему этому научиться, увидеть все это и узнать? Уму непостижимо!
Нелька не ответила. Она села на тахту и, зажав худые коричневые руки между коленями, думала о чем-то и смотрела прямо против себя, словно прицеливалась. Затем она сказала:
— Я и сама не знаю. Один человек — я забыла кто, а может, и не знала точно никогда — сказал, что в художнике все, что он создает за свою жизнь, заложено с детства. Вот ты меня спрашиваешь, а я и сама теперь не знаю, когда я это увидела. У меня такое ощущение, словно еще с той поры, как себя помню, мерещилась мне и эта штука. — Она едва заметно указала на холст. — И глаза эти, и руки. А потом жила, жила, училась, встречала таких вот людей и здесь, в городе. Даже в тебе есть что-то. Ну такое… Вот ты смотришь на меня, на картину смотрела… И я подумала — без такой веры мы, наверное, очень бы сухо жили…
Ольга села и прислонилась своим плечом к острому плечу Нельки.
— Я никому никогда не завидовала. А тебе — завидую. Ты нашла, ты все нашла — дело свое, себя. Мне всегда такие люди, как ты, нравились.
— Ничего я не нашла… Я написала одну вещь. Ты ее не видела. Думала, что нашла. А я ничего не нашла. И вот снова. Ты себе не представляешь, какое это ярмо!
— Нашла, нашла… Сама ведь знаешь, нашла.
— Может быть, ты и права… — после паузы сказала Нелька.
— А я вот — не нашла. Ничего не знаю. Дома жить не могу. Не потому, что не люблю своих, и не потому, что не согласна с чем-то: не могу просто, и все, и никаких мыслей, замыслов, помыслов…
Опять наступила пауза, и ее нарушила Нелька:
— Я старше тебя, мы почти одногодки, но я старше. Лет на десять. Жила иначе, чем ты. Может, оттого и повзрослела. Я не знаю, как вы там живете, но такие вещи, как с тобой, не случаются просто так.
Она неожиданно откинулась назад и вдруг, разбросив руки в стороны, сказала:
— А знаешь, это все-таки неплохо, что сейчас нам трудно: что-нибудь настоящее и выразится. И потом станет ясно, кто живет лишь для себя, кто — для людей, кто — просто дубина от необразованности. Понимаешь, в искусстве рождается истина. Сейчас, на этом вот перегоне. А потом придет такое, что каждая вещь будет нести откровение. А это — начало, эскиз пока что. — Нелька кивнула на холст: — Смотри… Хочу на улицу, к людям хочу, в шум.
И когда они шагали под догорающим солнцем по городу в студию, Ольге пришли на память стихи поэтессы, из-за которой девчонки сходили с ума в школе и к которой сама Ольга прежде была равнодушна: «Еще все будет, пусть с трудом, не сразу, но будут и тайги густые мхи, и новый дом, и парень ясноглазый, и новый сад, и новые стихи…»
Высокая просторная комната с окнами во все стены была полна людей. И в коридоре, и на лестнице, ведущей вверх, — всюду толпились молодые люди, курили, громко разговаривали, громко смеялись, и вообще атмосфера здесь царила шумная и непринужденная, и люди чем-то отличались от привычных Ольге. И она не знала, чем именно — те же короткие рубашки, те же прически, вроде такие же платья и юбки.
Нелька ткнула Ольгу в какой-то угол, с кем-то познакомила (двое парней, которым она по очереди протянула руку, тотчас же стали продолжать свой разговор), сказала, что сейчас вернется, и исчезла.
Ольга постояла немного и, чувствуя неловкость своего положения, вошла в студию — парни даже не оглянулись. Это и понравилось ей и в то же время лишило ее остатков уверенности.
В углу стоял деревянный постамент в две или три ступени, и на нем уже сидела, как говорила Нелька, «натура» — белокурый парень в плавках. Он был не высок и не строен, но в его фигуре Ольга почувствовала какую-то ладность, собранность, и он совсем не был похож на Кулика или на кого-нибудь другого из тех, кому ей приходилось делать перевязки. Лицо у парня — почти черное, скуластое, с неестественно голубыми глазами, словно морем подсиненными. Он не то улыбался, не то хмурился, обводя взглядом толпу. И вдруг сказал: