— А ты… Ты что, уходишь?
— Завтра очень серьезная операция. В госпитале. Я пройдусь.
Мария Сергеевна не чувствовала себя хорошо подготовленной к операции.
Меньшенин, Скворцов, она сама, еще несколько врачей и хирургов, Торпичев, прибывший с Меньшениным, — личность, как на первый взгляд показалось ей, невыразительная и даже неприятная (длинное вялое тело и лицо костлявое, белое, с бесцветными глазами, широким тупым подбородком), — вот тот круг людей, которые находились в госпитале и которые предстоящим им делом были объединены в единое целое. Она не понимала: как так — Меньшенин, могучий, полнокровный, мятежный, и этот, статист. Она все хотела заговорить о нем с Меньшениным, но не решалась.
Редко бывало на памяти Марии Сергеевны так, чтобы показательные операции, проводимые на выезде, были такими малолюдными. Но то, что связь Меньшенина и «статиста», как только что про себя назвала Мария Сергеевна Торпичева, не так уж проста, она поняла впервые в это утро.
Меньшенин не пошел смотреть инструменты, кровь, плазму, не пошел смотреть приборы и аппараты, которые будут использоваться при операции. В ординаторской, во время неизвестно как возникшей паузы, Меньшенин коротко глянул на «статиста» и спросил:
— Как кровь?
Тот ничего ему не ответил, а только согласно кивнул головой, и Меньшенин более не смотрел в его сторону.
— Мыться, товарищи, — сказал Меньшенин.
Врачи один за другим ушли. И когда Мария Сергеевна собралась тоже идти мыться и одеваться, Меньшенин сказал ей:
— Задержитесь, прошу вас…
Она остановилась и потом медленно, держа руки в карманах халата, подошла к столу, за которым он сидел.
Под белым колпаком угадывался его могучий голый череп. Он опирался лбом на руки, словно закрывал глаза от света.
— То, что нам с вами предстоит, вряд ли принесет вам удовлетворение, — сказал он.
У нее екнуло сердце. Меньшенин успокоил ее:
— Мне тоже. Но я — другое дело. И мне некуда деваться. А вы… вы решайте сами. — Она молчала, не зная, что ответить ему, а он продолжал: — И все же надо, чтобы вы знали: я хочу вашего участия.
Говорил он это требовательно и сердито, почти зло. Она поняла: этой резкостью он позволяет и ей быть резкой и решительной. Сейчас он не знает, как заставить ее быть откровенной с ним в той же степени, что и он, и, может быть, страдает от этого. В одно это мгновение Мария Сергеевна поняла очень многое — она поняла, почему ему нужна она, поняла, что при всей своей мощи хирург, в общем-то, беззащитен и легко раним, и ему, с его опытом, умом, титулом, сложно и трудно жить, и поняла, что он привык, чтобы его не понимали те, кто послабее, завидовали, боялись — все, что угодно, только не относились к нему как к равному. А он только этого и хотел от людей.
— Нет, позвольте мне остаться, — сказала она так, что — «позвольте» не звучало просьбой.
— Хорошо, — сказал он. — Зайдем к нему?
Она кивнула. И они пошли вдвоем. В палате возле Коли уже были анестезиолог и старшая сестра. Мальчик, вымытый и радостный, лежал на функциональной кровати, и глаза его светились. Меньшенин подошел вплотную к кровати и нагнулся над ним.
— Я пришел еще раз поглядеть на тебя, Николай, Через несколько минут мы начнем.
— А я жду, жду… Я уже думал, что вы не захотели меня оперировать.
Этот ребенок говорил до того по-взрослому, с такой задумчивой грустью, что у Марии Сергеевны по Спине прошел мороз.
— Нет, Николай, не расхотели. Вот с ней. С Марией Сергеевной мы тебя будем оперировать. И ты не бойся.
— Я не боюсь. Я жду…
— Ну и молодец.
Меньшенин сам смерил ему давление. Вновь перелистал историю болезни, она лежала тут же, на тумбочке. Глаза его на секунду замерли на листочках анализов. Только на секунду, но и этого было достаточно, чтобы Мария Сергеевна поняла: положение Коли грозное.
— Доктор, пусть мне укол не делают. Я хочу все видеть. Пусть везут так — без укола. А укол пусть сделают уже там.
Он знал и это, знал вводный наркоз!
Меньшенин помолчал. Потом сказал:
— Хорошо.
— Вы со мной пойдете?
— Нет. Нам надо приготовиться, Николай. И посмотреть, все ли в порядке. Мы встретимся там. Тебе же не будут делать укола, и мы с тобой еще увидимся. Счастливо. Не бойся, Николай. Ты не сомневайся, я хороший хирург.
— Самый хороший?
— Для твоей болячки — самый.
— А она?
— Ты не должен много говорить, Коля. Она тоже хороший хирург. Будь уверен.
— Да я не о том. Просто интересно.
— Молчи. А то я буду жалеть, что заговорил с тобой.
Мальчик молча улыбнулся и закрыл глаза.