— Семен Федорович! — снова восклицала Серафима Петровна. Называя мужа по имени, отчеству, она демонстрировала этим свое крайнее возмущение.
— Не кричи, Сима... А в общем, сын мой, живи, как хочешь, и устраивайся, как умеешь. Еще с годик я тебя, балбеса, покормлю, а потом зарабатывай сам, отца с матерью поддержишь... — И после небольшой паузы добавлял: — Может и моя вина в тебе сидит. Не занимался тобой, наукой был занят. Да-а, годы, годы, что вы со мной сделали... Когда-то и я идеалы имел, в заоблачные выси стремился, горел, метался. И доктора наук, и профессора добивался. А теперь стар стал и одного хочу: поменьше шума, побольше благ земных... Да, на старости лет земные блага — превыше всего. Аудиенцию считаю законченной... Спокойной ночи.
Он поднимался с кресла и, шаркая домашними шлепанцами, удалялся в свою комнату.
А Серафима Петровна продолжала лихорадочные поиски, куда бы пристроить сыночка. Дважды он снимался на киностудии в массовках, но режиссеров почему-то не прельстили ни внешность Всеволода Рудина, ни его фотогеничность, на что очень рассчитывала мать. Путь в кино через студию оказался закрытым. Тогда мать и сын согласились на предложение одной из домашних советчиц: стать натурщиком у знакомого скульптора. Всеволод вспомнил свои детские увлечения пластилином, а Серафима Петровна быстро сориентировалась: через скульптора Севочка сможет познакомиться с известными всей стране знаменитостями, с самыми маститыми и, таким образом, проникнуть в желанный мир искусства.
На сей раз прицел оказался верным. Эффектная фигура и привлекательная внешность не подвели. Всеволод стал модным натурщиком, его охотно приглашали в художественные студии, в мастерские скульпторов. Там он пытался и сам кое-что лепить, правда, больше надеясь на протекции, чем на собственные способности. Но самое важное, что радовало Всеволода Рудина и льстило его самолюбию, — он оказался завсегдатаем артистических кафе, перезнакомился со многими художниками и скульпторами и стал среди них своим человеком. Конечно, для компаний пожилых, семейных людей он подходил мало. Зато молодежь художественных вузов и училищ, особенно та ее незначительная часть, которая больше увлекалась ресторанами и танцульками, чем учением и трудом, охотно приняла в свою среду этого белокурого красавца. Денег он не жалел, от водки и коктейлей не отказывался, буги-вуги и рок-н-ролл танцевал заправски, в общем оказался «своим в доску».
Так Всеволод Рудин «приобщился» к искусству. Так он узнал быт богемы и однажды, под утро, после вечеринки в квартире одного из модничающих хлыщей, был провозглашен рыцарем Бахуса и сыном Богемы.
— Ну, а где же твои творения? — спросил как-то Семен Фодорович, всматриваясь близорукими глазами в помятое, вспухшее после ночной попойки лицо сына. — Стоять голяком и демонстрировать свои телеса, торс и всякие бицепсы-трицепсы — заслуга невелика. Сам-то ты...
— Он уже задумал, — поспешила вмешаться Серафима Петровна. — Он готовится...
— Где? В ресторанах? — Семен Федорович иронически хмыкнул. — Все дегустируешь?
Всеволод молчал. Болела голова, глаза слипались, хотелось спать, и он не собирался вступать с отцом в неприятную дискуссию. Снова выручила мать.
— Севочка начал работать с одной известной скульпторшей, очень интересной дамой, и она сказала, что у него есть задатки.
— Гм... Задатки?.. Он получил от нее задаток, аванс?
— Не придирайся к словам, ты же сам знаешь, что у мальчика есть задатки. А эта дама... Севочка, как ты называл ее?
— Пронина, — осипшим голосом отозвался «Севочка». — Татьяна Николаевна Пронина.
— Она лауреат?
— Кажется.
— И жена известного художника?
— Вроде.
Сыну надоел родительский допрос, и он издевательски осведомился:
— Еще вопросы есть?
— У меня вопросов нет, — заявил Семен Федорович, резко повернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью.
Коренастый, приземистый человек в рубашке из серого холста был совсем не похож на знаменитость. Широколицый, курносый, с затаенной мужицкой хитринкой в узких прищуренных глазах, он держал себя просто, ходил вразвалку и, разговаривая, рассекал воздух короткими толстыми пальцами.