Пустынные залы производили величественное впечатление. Отсутствие посетителей будто раздвинуло стены, сделало еще выше потолки и без того огромных комнат.
Шли молча. Кравцов искоса наблюдал за Прониной и видел, как преобразилась она. Фигура сделалась стройнее, выше, глаза блестели. Пальцы рук находились в непрерывном движении, будто комкали, давили, мяли глину.
«Торжество разума». Чуть прищуренными глазами Пронина оглядывала каждую деталь своей работы. Вот уголки ее губ недовольно дрогнули.
— Не то! — коротко бросила она и отступила на несколько шагов.
Кравцов отошел в сторону и наблюдал. На его глазах преображался человек. Любовь к жизни, к труду, к творчеству вытесняли подавленность, обреченность, безразличие, — все, что до этого, казалось, безраздельно владело обвиняемой.
— Идемте дальше...
Кравцов впервые увидел на лице Прониной слабую улыбку.
Пустой, сумрачный зал ресторана, зашторенные окна которого не пропускали солнечного света, был их второй остановкой. Как изменилась и сникла Татьяна Николаевна, перешагнув порог зала! Знакомое место. Вон там, за угловым столиком, она не раз сидела с Всеволодом и его друзьями. И каждый раз в первые минуты обычно испытывала неловкость. Во-первых, она была старше остальных, а во-вторых, уж чересчур развязно и нагло вели себя собутыльники. Но рядом с ней находился Сева, а это многого стоило. Спешила выпить бокал, другой вина, и сразу все становилось простым и немудреным. Исчезали неловкость, смущение. Сидевшие рядом казались симпатичными парнями и девчонками, с которыми можно говорить глупости, громко смеяться, а потом, закрыв глаза, танцевать с Севой и чувствовать его сильные руки...
— Зачем вы привели меня сюда? — хрипло спросила Пронина, не поворачивая головы.
— Нет, это не я вас сюда привел, — возразил Кравцов. — Вас сюда привели другие. Те, кто загрязнил своим присутствием и это место, предназначенное для отдыха честных советских людей. Ведь вы и ваши друзья приходили сюда не отдохнуть, не послушать музыку, не потанцевать. За тем столиком, — Кравцов показал на угол, — вперемежку с пьянством и непристойными разговорами заключались темные сделки, махинации, шла купля и продажа. И вы знали об этом, Татьяна Николаевна, знали! — твердо и убежденно закончил следователь.
— Уйдемте отсюда, — неожиданно попросила женщина и зябко повела плечами.
Ее состояние было понятно Кравцову. Минуту спустя они уже выходили из полутемного зала.
В пути не разговаривали. Забившись в угол машины, Татьяна Николаевна о чем-то сосредоточенно думала, иногда беззвучно шевелила губами. Кравцов ни о чем не спрашивал ее. Он понимал, что сейчас Прониной лучше всего не мешать. Пусть думает, пусть переосмысливает все случившееся, пусть решает сама, как в дальнейшем вести себя на следствии, как жить...
Снова кабинет прокуратуры.
— Давайте продолжим нашу прогулку в прошлое, Татьяна Николаевна, — сказал Кравцов. — Только сейчас уже не выходя из моего кабинета. К сожалению, у нас нет под рукой Уэльсовской машины времени, но попробуем обойтись без нее. Согласны?
Пронина нервно хрустнула пальцами.
— Согласна!
— И будем во всем откровенны?
— Да
— Вот и хорошо! — повеселел следователь. — Слушайте меня внимательно. О происшествии в квартире Рудина вы рассказали правдиво, и мне не в чем вас упрекнуть. О себе, о своем увлечении Рудиным, о душевных переживаниях тоже рассказали. Не все, конечно, но достаточно. Спрашивается, о чем же вы умолчали? А умолчали о многом и, мне думается, о главном. Да, да! Ведь мы же условились быть откровенными. Не обижайтесь, если мои слова покажутся вам резкими. Они не могут быть иными — в ваших же интересах.
Пронина в знак согласия кивнула головой, и Кравцов продолжал:
— Вы культурная, интеллигентная женщина, советский скульптор. Ваши произведения должны волновать, вдохновлять людей, вызывать в их сердцах самые лучшие, самые благородные чувства и устремления. А ваш моральный облик находится в вопиющем противоречии с целями и задачами вашего творчества. Вы опустились, глушите себя алкоголем, много дорогих часов отдаете картам, азартно играете на бегах. Денег не хватает. Не говоря уже о том, что для осмысленного творческого труда времени остается все меньше и меньше... Не хотите ли закурить?
— Спасибо...
— Пожалуйста, и я за компанию. — Кравцов курил мало и разрешал себе подымить лишь в редких случаях. — Предположим, что истории с ножом не произошло. Но что ждало вас впереди, как художника? Сухие, холодные, бездумные ремесленнические поделки, лишенные главного: вдохновения, понимания окружающего вас советского мира, любви к своим современникам. Уверен, что вы скатились бы к лепке безликих, безжизненных фигур с искаженными чертами. Короче, ваши произведения стали бы убогими — идейно и художественно... Но, простите, это уже не моя область, и вы можете со мной не согласиться.