— Отчего же, — тихо отозвалась Пронина. — Когда хирург режет, бывает больно. А знаешь, что так надо... Кажется, вы правы...
— Ваш образ жизни требовал денег, много денег. Причем вам ведь приходилось платить за двоих — за себя и за Рудина. Гонораров явно не хватало. И постепенно вас окружили и заарканили, именно заарканили, темные люди — чужие, несоветские, поклоняющиеся всему заграничному и готовые в своем поклонении и раболепии идти на все: на самые подлые дела.
Слово «подлые» Кравцов произнес подчеркнуто резко. Пронина испуганно и одновременно умоляюще посмотрела на следователя. Ему, кажется, известно больше, чем она думала...
— Этим темным людишкам, — продолжал Кравцов, — нужна была ширма для прикрытия своих неблаговидных дел, именуемых бизнесом. Советский скульптор — чем не ширма! Вы вполне устраивали этих дельцов, и они стали ссужать вас деньгами. Раз, другой... Вы делали долги, а их, как известно, надо платить... Но увы, денег для этого у вас не хватало. А друзья-бизнесмены? Как говорится, дружба — дружбой, а табачок врозь. И они потребовали от вас некоторых услуг, внешне незначительных, невинных. Так или не так?
Смелый ход! В распоряжении Кравцова фактических данных почти не было. Сообщение капитана Стрешнева о встречах Прониной с Джимом и Очкариком. Частые недомолвки и растерянность обвиняемой, когда он при допросах касался «друзей» и попоек. Нежелание Рудина распространяться о том, кто из приятелей навещает его в больнице. Не так уж много! Но, пожалуй, самое главное, что убеждало Андрея Андреевича в правоте и силе его позиции, было поведение самой Прониной.
Да, именно сегодня, во время посещения выставки и ресторана, а позже здесь, в своем кабинете, Кравцов каким-то шестым чувством ощутил, словно прочел на лице, в глазах Прониной, что таить что-то и умалчивать стало выше ее сил.
Испытующе, сдерживая волнение, смотрел он на Татьяну Николаевну и ждал ответа. В эти минуты решался успех его «индикатора». Какова будет реакция?
Несколько минут женщина сидела молча, опустив голову. В се душе происходила борьба. Щеки Татьяны Николаевны покрылись пятнами, пальцы нервно мяли то платок, то папиросу.
— Так как же, — не выдержал Кравцов. — Правильно или нет?
Пронина прикрыла глаза, судорожно проглотила слюну и еле слышно ответила:
— Правильно.
— Теперь, Татьяна Николаевна, как мы с вами договорились, продолжайте вы. Доскажите недосказанное. Все, от начала до конца.
— Да, так, наверное, будет лучше, — задумчиво сказала Пронина. Она переплела пальцы рук и вздохнула.
Больше двух часов подряд, почти без пауз, Пронина, как она выразилась, раскрывала и очищала от грязи все тайники своей души. Да, все происходило именно так, как предполагали Кравцов и капитан Стрешнев. Были и пьяные кутежи, и пари на бегах, и ночные картежные игры. Всюду и везде Пронина следовала за Рудиным, боясь потерять его. Бывали минуты, когда ей хотелось завыть от тоски, от позора, от дикого бреда, окружавшего ее. Она понимала, что проваливается в трясину, разрушает семью, а творчество отходит на задний план. Да и можно ли работу в последние месяцы назвать творчеством! Творчество — это поиски и создание нового, яркого, самобытного. Для этого нужны ясная голова, вдохновение и здоровые, крепкие руки. Да, да, для скульптора, как и для хирурга, руки — важнее любого инструмента. А у нее, посмотрите, руки дрожат, пальцы вспухли... Конечно, появились долги. Очкарик, он верховодил всеми, являлся вроде как главным, был очень щедр и выкладывал любую сумму денег. Верил на слово: «Мы же друзья с вами и с Севкой». Только один раз как-то Очкарик «подбил итог» и предложил дать расписку: «Для памяти и для порядка». Пронина расписку дала, как же иначе!..
— А какие услуги требовали взамен?
— Да почти никаких. Несколько раз просили подержать в мастерской пару чемоданов с вещами, потом какой-то ящичек, очень тяжелый. Два-три раза Сева приходил в мастерскую вместе с Джимом и Очкариком. Я уходила, так хотел Сева. «У нас мужской разговор», — говорил он обычно, выпроваживая меня. Возможно, кто-то еще приходил за время моего отсутствия. Я не знаю...
Андрей Андреевич хотел было уточнить дни, но промолчал и продолжал слушать.
Шли дни, месяцы. Работа не клеилась. Росли долги. Теперь Пронина пила все чаще и больше. Пила с какой-то злобой и отчаянием. И вот однажды, когда она, лежа на диване у себя в мастерской, мучительно раздумывала, где взять денег, «на огонек» зашел Очкарик. На этот раз его визит был деловым и коротким.