— Не стоит об этом говорить... Поссорились — и все. А если вам нужно для всяких там формальностей... Я ведь числюсь потерпевшим?.. Так запишите, а я подпишу, что от обвинений в адрес Прониной отказываюсь и не имею к ней никаких претензий.
Пятнадцать минут истекли, разговаривать откровенно, по-душам, Рудин явно не желал, и Кравцову пришлось распрощаться, так ничего и не добившись.
...Как и предполагал следователь, Пронина выслушала заявление Рудина безразлично, глядя куда-то в сторону.
— Так ли это? — устало переспросила она. — Пусть будет так... Я согласна... Мне все равно. О, боже, когда все это кончится!..
Недавняя возбужденность и истеричность сменилась у нее тяжелой апатией, которая наглухо закрыла следователю доступ к сердцу и разуму этой женщины.
Прокурор Дмитрий Иванович Бондарев, пятидесятилетний мужчина, любил говорить рублеными, отрывистыми фразами, иногда был излишне резок, но всегда правдив и прямолинеен. Правда, кое-кто в прокуратуре считал его прямолинейность и безапелляционность суждений упрямством. Но дело обстояло иначе. В течение последних лет прокурору Бондареву приходилось работать главным образом с людьми, которые были значительно моложе его. Эти люди приносили с собой в следственную работу задор, кипучесть молодости, но у них но хватало житейского опыта. И прокурор, веривший в точность и непогрешимость своих определений и выводов, зачастую пытался «попридержать» молодых работников.
Дмитрий Иванович считал, что в каждом деле надо искать главное, не затрачивая слишком дорогое время на поиски второстепенных, необязательных деталей. Он рассуждал так: «Важен факт, а не то, что вокруг да около. Наша задача — раскрыть обстоятельства преступления, собрать доказательства и дать суду не рассуждения вообще и по поводу, а точные данные. Иначе мы из стража законности превратимся в институт исследования человеческой психологии». Трудно было возражать против этих точных и, казалось бы, бесспорных формулировок. Однако вдумчивые и пытливые сотрудники прокуратуры усматривали в них некоторую узость оценок. К этим людям принадлежал и Кравцов. Он уважал Бондарева за прямоту, честность и доброжелательность, но нередко «схватывался» с ним по отдельным вопросам.
Так было и на этот раз. Андрей Андреевич предвидел, что его доклад по делу Татьяны Прониной вызовет определенные возражения и заранее приготовился к ним.
Выслушав Кравцова, Бондарев удовлетворенно кивнул головой и даже не стал просматривать протоколы.
— Тем лучше, дорогой мой. Значит, все ясно. К сожалению, довольно частая история. Алкоголь, ссора, драка. В результате — поножовщина. Обидно, что это люди из мира искусства. Что делать, видно, там еще бытует богема.
— Я не уверен, что удар ножом — результат только пьяной ссоры, — осторожно возразил Кравцов. — И потом... Богема же не типична для советской творческой интеллигенции...
— Зачем же обобщать, дорогой Андрей Андреевич! Я этого тоже не думаю, но в семье не без урода. Нам с вами это особенно хорошо известно. А здесь — яснее ясного. Много денег, мало идей. Вы же сами только что изложили все факты.
— Изложил. Факты бесспорные. Но за ними кроется еще что-то пока нам не известное. Мы собрали все, лежащее на поверхности, а вглубь...
— О какой глубине вы говорите? — перебил Бондарев. — Если нужно углубиться, чтобы внести большую ясность в следственное дело, пожалуйста, углубляйтесь, но изучать душу Прониной, разбираться в недостатках воспитания Рудина, рассматривать в микроскоп червоточину кое у кого из их окружения — это ни к чему. Пусть этим занимаются Министерство культуры и партийные органы.
— А мы разве не партийный орган? — Кравцов перехватил удивленный взгляд прокурора и тут же поправился: — Формально мы не партийный, а государственный орган. Но весь дух, так сказать...
— Дух, дух, — нахмурился Бондарев. Он вытер белоснежным носовым платком заблестевшую от пота лысину и добавил: — Это прописные истины. А следствие есть следствие.
— Мне бы хотелось еще многое уяснить, уточнить. Меня смущает рыцарский жест Рудина, оправдывающего Пронину, как смущает и безразличие самой Прониной.
— Да, все это любопытно, — согласился, наконец, Бондарев. — Но смотрите, Андрей Андреевич, как бы психологические изыскания не увели вас в сторону. Мы связаны сроками.
С чувством тревоги ушел Кравцов из кабинета прокурора. Он понимал Бондарева, но не мог полностью согласиться с ним. «Поссорились, подрались...» Как дошли до такой жизни молодой человек и талантливая женщина-скульптор? Что кроется за их безразличием, недоговоренностью, нежеланием выносить сор из избы? Не является ли этот конкретный случай частью какой-то важной общественной проблемы, мимо которой нельзя пройти?