Андрей Андреевич снова стал перечитывать следственные материалы. Их было немного. Но чем внимательнее вчитывался он в каждую страницу, в каждую фразу, тем явственнее ощущал потребность ответить на некоторые возникающие у пего вопросы. И крепла уверенность, что за личными дрязгами, ревностью, пьяной ссорой и ударом ножа кроется нечто большее, что-то посерьезнее простой драки, и он не может, не имеет права закончить дело раньше, чем выяснит все до конца.
Закончив чтение, Кравцов минуту посидел в задумчивости, потом поправил свои тяжелые очки и встал из-за стола. Нет, его путь правилен. Да и Бондарев вынужден будет согласиться. Этого, в конце концов, требуют интересы дела.
Как продолжать? Андрей Андреевич понимал, что повторять допросы Прониной, Рудина и свидетелей не имело смысла. Снова и снова ворошить печальную трагедию распавшейся семьи? К чему? Нужно найти иные, еще неизведанные пути проникновения в самую сердцевину этой истории и убедиться, что тревога была не напрасной. Иначе придется сознаться в своем бессилии, в ошибке...
Кравцов медленно шел в прокуратуру, рассеянно поглядывая на встречных пешеходов и проносившиеся мимо машины. В эти утренние часы «пик» Москва казалась особенно переполненной, шумной, разноцветной.
Андрей Андреевич задержался на краю тротуара, дожидаясь, пока погаснет красный глаз светофора и загорится зеленый. Недалеко от него остановилась голубая машина с шахматными клетками на дверцах, и из окна высунулась голова шофера.
— Здравствуйте, товарищ начальник. Не узнаете?
Кравцов взглянул на улыбающееся лицо и сразу узнал первого свидетеля по делу Прониной — Василия Степановича Гудкова.
— Здравствуйте, товарищ, — сдержанно ответил он, — Несете утреннюю вахту?
— Наше дело такое... Ехал на стоянку, заметил вас и захотел кое-что сказать. Насчет той самой мадамочки, которую я привез в милицию.
— Тогда, может быть, подъедете ко мне, в прокуратуру?
— Зачем у вас зря дорогое время отнимать? В одну минуту я вам все выложу.
— Пожалуйста.
— К делу самому мой разговор отношения не имеет. Так что извините... Но я, знаете, вчера с экскурсией был на художественной выставке. Вместе с женой. Культурно отдыхали, как говорится. И там я случайно увидел, знаете что? Скульптуру... А под ней табличка с фамилией. Прочитал и обомлел. Пронина, Татьяна Николаевна! Гляди, говорю я Маше, жене моей, это та самая Пронина, что ножом пырнула... И вот теперь все время думаю: как же так получается? У этой гражданочки талант, вон какие вещи делает, и вдруг — ножом... Любопытно все-таки... Хитро жизнь устроена. Ну, извините, что задержал...
— До свиданья, — машинально сказал Кравцов и неожиданно крикнул вдогонку отъехавшему Гудкову: — Спасибо! Большое спасибо!
Гудков не слыхал возгласа Кравцова, да и вряд ли понял бы в эту минуту, за что благодарит его следователь. А тот словно преобразился. Как же эта мысль не пришла в голову раньше? Конечно, надо посетить выставку, посмотреть работы Прониной, шире и обстоятельнее познакомиться с людьми из мира искусства, с атмосферой, царящей там. Тогда обязательно появится тот новый подход к делу, которого ему так не хватает.
Уже дойдя до здания прокуратуры, Кравцов несколько поостыл. Он с горечью должен был сознаться самому себе, что и в живописи, и в скульптуре разбирается весьма слабо. И вообще вопросами искусства, тем более изобразительного, всегда интересовался мало. «Вот поэтому ты и оказался беспомощным, не смог проникнуть в незнакомый тебе мир, — упрекнул себя Кравцов. — Профан, а хочешь докопаться...» И он решил прочитать хотя бы самое важное, что помогло бы ему точнее представить себе задачи и главное направление советского изобразительного искусства.
Несколько часов провел он в библиотеке, просмотрел искусствоведческие журналы, подшивки газеты «Советская культура», сделал кое-какие выписки.
«Вот и весь мой университет искусств, — не без иронии подумал Кравцов, пряча блокнот. — Во всяком случае, будем считать, что начальную, подготовительную ступень я перешагнул».
В первом зале Художественного салона Андрей Андреевич долго и внимательно разглядывал картины и рисунки. Они висели на стенах с белыми обоями, привлекая внимание то нежными акварельными тонами, то резкими мазками застывших масляных красок. Каждая картина отличалась от другой и манерой письма, и сочетанием тонов, и оригинальной темой...